ПРОЛОГ. Шесть подписей против ста тринадцати миллионов

Восьмого декабря 1991 года в охотничьей резиденции Вискули в Беловежской пуще шесть человек подписали документ, первая статья которого констатировала, что Союз Советских Социалистических Республик как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование. Двое представляли Российскую Федерацию, двое — Украину, двое — Белоруссию. Подписи стояли под текстом, который ни один из подписантов не имел полномочий подписывать: ни конституция Союза, ни конституции трёх республик, ни закон о порядке выхода из Союза, принятый полутора годами раньше, не знали процедуры, по которой три главы республик могли бы решить судьбу государства, объединявшего пятнадцать.

За девять месяцев до этого, семнадцатого марта, у населения того же государства впервые за семьдесят лет спросили прямо, должно ли оно существовать. В списки для голосования было внесено сто восемьдесят пять миллионов шестьсот тысяч человек. К урнам пришли сто сорок восемь миллионов пятьсот семьдесят тысяч — восемьдесят процентов. За сохранение Союза высказались семьдесят шесть и четыре десятых процента пришедших — сто тринадцать миллионов пятьсот тысяч.

Шесть подписей против ста тринадцати миллионов.

Из этого противопоставления обычно делают одно из двух. Либо это сцена предательства: узкая группа украла у народа его волю. Либо это сцена исторической неизбежности: народ голосовал за то, чего уже не существовало, а подписи лишь оформили свершившееся. Обе версии удобны и обе избавляют от работы. Первая предлагает искать виновных вместо механизма. Вторая предлагает не искать ничего.

Эта книга написана потому, что я не принимаю ни одной из них. Не потому, что в декабре 1991 года не было ни вины, ни неизбежности, — и то и другое там было. А потому, что обе версии отвечают на вопрос «кто» или «почему нельзя было иначе», тогда как единственный продуктивный вопрос звучит по-другому: каким образом государство, обладавшее армией, границами, промышленностью, ядерным арсеналом и только что подтверждённым мандатом населения, было распущено людьми, которые занимали в нём высшие должности и получали от него всё, что оно могло дать?

Не «кто виноват». Не «почему это было неизбежно». А как устроен слой, которому в определённый момент стало дешевле распустить государство, чем его сохранить.

Две даты, между которыми нет войны

Стоит выписать то, чего между мартом и декабрём 1991 года не было.

Не было войны. Не было оккупации. Не было голода в том смысле, в каком голод известен русской истории. Не было второго референдума, отменяющего первый. Границу никто не переходил. Ракетные дивизии несли дежурство. Промышленность выпускала продукцию — меньше, чем годом раньше, но выпускала. Контрразведка за несколько лет до того разгромила американскую агентурную сеть в стране так, что в самих Соединённых Штатах это назвали худшим провалом в истории их разведки.

Был экономический кризис, и он был настоящим. Была политическая борьба между союзным и российским центрами, и она была настоящей. Были республиканские движения, и они были настоящими. Всё это будет разобрано в своём месте и по документам. Но ни одно из этих обстоятельств не отвечает на вопрос о механизме. Кризис ставит перед системой задачу; решение за неё он не выбирает. В русской истории кризисы такого класса случались и раньше, и не каждый из них кончался роспуском государства.

Что-то произошло не с обстоятельствами. Что-то произошло со слоем, который принимал решения.

Два измерения одной весны

В те же месяцы, когда население отвечало на вопрос референдума, американский социолог Джудит Куллберг опрашивала высшую московскую партийно-государственную номенклатуру. Сто шестнадцать человек — руководители аппарата, министерств, крупнейших хозяйственных структур. Около трёх четвертей из них высказались за форсированный переход к капитализму. Приверженность прежнему устройству сохраняла ничтожная доля.

Массовые опросы того же года дают противоположную картину: по данным центра Times Mirror, свободный рынок американского или германского типа как желательное будущее назвали семнадцать процентов населения.

Три четверти населения — за сохранение государства. Три четверти верхушки — за смену строя, при котором это государство существовало.

Два замера, сделанные в одни и те же месяцы разными людьми, разными методами, друг о друге не знавшими. Их можно оспаривать по деталям: выборка Куллберг невелика, формулировки массовых опросов неточны. Но направление расхождения они фиксируют одинаково, и это расхождение — не между «народом» и «властью» в абстрактном смысле. Это расхождение между людьми, которые в государстве жили, и людьми, которые им распоряжались.

Слой, распоряжавшийся государством, хотел другого порядка. Не потому, что был хуже населения. Потому, что был устроен иначе.

Что именно я собираюсь доказать

Предмет этой книги — не события. События 1991 года, 1917 года, 1953 года описаны много раз, и большинство из них не нуждается в ещё одном пересказе. Предмет книги — механизм, который становится виден только тогда, когда события соединены в определённом порядке.

Вот он в самом сжатом виде.

Государство создаёт управляющий слой. Оно даёт ему полномочия и привилегии — за выполнение функции. Пока положение человека в этом слое связано с обязанностью, результатом и проверкой извне, привилегия обслуживает службу: она нужна, чтобы служба была возможна. Если обязанность ослабевает, проверка становится внутренней, а состав слоя воспроизводится самим слоем, — сохранение положения группы становится самостоятельной целью, отделённой от функции. Слой, который в таком положении распоряжается огромными ресурсами, но не владеет ими и не может передать их по наследству, получает интерес — не обязательно осознанный, не обязательно проговариваемый — к такому изменению порядка, при котором распоряжение станет владением. В обычное время этот интерес подавлен силой государства. В системном кризисе он вступает в конфликт с обязанностью государство сохранять — и побеждает, потому что к тому моменту ничего, кроме самого слоя, решения уже не принимает.

Это гипотеза. Я не считаю её доказанной заранее и не собираюсь спасать её ценой фактов. В книге она проверяется по звеньям: обязанность и право, право и контроль, контроль и воспроизводство, воспроизводство и способность к решению, решение и выгода. Там, где звено доказано, я говорю об этом. Там, где доказан фрагмент, вывод сужается до фрагмента. Там, где документа нет, я говорю, что его нет, и не заполняю пустоту уверенностью тона.

Два эксперимента

Русская история дала для такой проверки редкую возможность: она поставила один и тот же опыт дважды, с разными исходными условиями.

Первый раз — с дворянством. В 1762 году с него сняли обязанность служить, оставив права, полученные за службу. Через сто пятьдесят пять лет государство, которое это сословие должно было защищать, рухнуло, и защищать его вышло некому.

Второй раз — с советской номенклатурой. В 1953–1957 годах с неё сняли механизмы внешнего контроля, оставив полномочия и привилегии, полученные под этот контроль. Через тридцать четыре года государство было распущено — и распустил его этот слой сам.

Сходство между двумя случаями бросается в глаза и потому опасно: из него легко сделать «вечный русский закон», который ничего не объясняет, потому что объясняет всё. Интереснее различия. Дворянская привилегия была вещной — землёй, которую можно унести с собой и передать детям; в кризисе дворянство вело себя как консерватор и сопротивлялось переменам. Номенклатурная привилегия была доступом — креслом, дачей, распределителем, которые принадлежали должности и терялись вместе с ней; в кризисе номенклатура вела себя как революционер и переменам не сопротивлялась, а их устраивала. Одно сословие разобрало плотину и осталось за ней сидеть. Другое разобрало плотину и ушло вместе с водой.

И ещё одно различие, самое важное для понимания 1991 года. Над дворянством стояла инстанция, которая в него не входила, не зависела от его согласия и переживала собственного носителя, — самодержавие. В 1861 году она провела реформу против воли сословия. Над номенклатурой после 1957 года не стояло ничего. Некому было сыграть 1861 год.

Первый опыт я использую как контроль для второго. Не как доказательство — как способ увидеть, какие переменные действительно работают.

О чём эта книга не будет

Она не будет обвинением. Слова «предательство», «измена», «капитуляция» имеют высокую доказательную цену, и я буду употреблять их только там, где установлен объект обязанности, реальная возможность выбора, конкретное действие и предсказуемость его последствий. Групповое поведение слоя не переносится автоматически на каждого человека в нём. В одних и тех же институциональных условиях люди делали противоположный выбор, и эти случаи — часть доказательства, а не исключение из него. Модель, которая не способна их объяснить, слишком груба, чтобы ей верить.

Она не будет историей внешнего управления. Документы противника о его целях доказывают цели противника. Они не доказывают, что чужое решение было принято по его команде. Внешнее давление в этой истории было, и оно будет разобрано. Но главная причинная линия книги должна держаться и без предположения о том, что советская верхушка кем-то управлялась извне, — иначе это не объяснение, а перенос ответственности.

Она не будет утверждать, что русская или советская конструкция была порочна изначально. Предмет книги — не порок, а изменение: как работающая конструкция перестаёт работать, какие именно детали из неё вынимают, в каком порядке и почему никто в этот момент не замечает, что вынуто основание.

И она не будет отождествлять государство с Россией. Историческая Россия — длящийся субъект, который пережил Смуту, 1917 год и 1991 год и не тождествен ни одному режиму, ни одной династии, ни одной партии. Слой, распустивший государство в 1991 году, не распустил Россию — у него не было такой возможности. Но он лишил её на десятилетие институциональной формы, и цена этого измеряется не в терминах политической науки, а в годах жизни, потерянных людьми, которые ни за что не голосовали.

Порядок движения

Книга идёт не по календарю, а по механизму.

Первая часть устанавливает, что такое служилый слой и что такое сословие, — на материале, где это видно с наибольшей резкостью: дворянство между 1714 и 1905 годами. Там же — единственный в русской истории случай, когда реформу против сословия провели до конца, и случай, когда частный интерес нескольких лиц стал государственной политикой и привёл к войне.

Вторая часть — о людях, которые в 1918–1945 годах служили стране после гибели государства и строили новое; она нужна, чтобы отделить объект обязанности от режима и показать, при каких условиях привилегия остаётся функциональной.

Третья часть разбирает, как в советской конструкции был устроен контроль над управляющим слоем и почему он держался на одном условии, которого сама конструкция не умела воспроизводить.

Четвёртая — точка инверсии. Пять лет, 1953–1957, в которые ограничители были сняты один за другим, в порядке персональной опасности для слоя, и ни один не был заменён другим.

Пятая — как слой, оставшись без внешнего контроля, за тридцать лет отобрал сам себя, встретил внешнее давление и в 1986–1991 годах написал под себя хозяйственное законодательство, превратившее распоряжение в доступ к активу.

Шестая — размен: демонтаж государства как последовательность конкретных решений и компетенций, и кто в итоге получил страну.

Эпилог выводит из обвинения прошлого в вопрос будущего, потому что иначе всё это не имело бы смысла: как создать сильный профессиональный управляющий слой и одновременно не позволить ему стать сословием, контролирующим собственную ответственность.

Ответа на этот вопрос у русской истории пока нет. Но у неё есть два поставленных опыта, и результаты обоих записаны. Их можно прочитать.