Пятнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать второго года комиссия по изъятию пришла в Воскресенский собор Шуи. На площади стояли верующие.
Стрельба закончилась четырьмя убитыми и десятью ранеными среди собравшихся. Двадцать шесть красноармейцев были избиты, двое из них тяжело.
Через тридцать семь дней в Иваново-Вознесенске открылась выездная сессия Верховного революционного трибунала. Судили в помещении Советского драматического театра.
Председательствовал бывший священник Михаил Галкин. Тот самый — консультант комиссии, писавшей декрет восемнадцатого года. Тринадцатого марта, за двое суток до Шуи, его ввели в московскую губернскую комиссию по изъятию церковных ценностей.
Церковь не отказывалась помогать
Голод был настоящим. Помощь требовалась немедленно.
Патриарх Тихон обращался к православным России и зарубежья с призывом собирать продовольствие и деньги. Церковный комитет помощи голодающим начал работу до обязательного изъятия. Тихон разрешил жертвовать драгоценные предметы, не имевшие богослужебного употребления.
Спор возник не об обязанности спасать людей.
Он возник о праве изымать сосуды, участвующие в богослужении.
Для Церкви их назначение не сводилось к весу серебра. Для государства, уже объявившего церковное имущество народным достоянием, критерий был иным: можно ли забрать предмет без существенного ущерба самому культу.
Две системы определения ценности столкнулись в одном храме.
Процедура существовала
Двадцать третьего февраля ВЦИК постановил изъять церковные ценности для помощи голодающим.
Комиссии должны были работать по описи, составлять акты, сдавать изъятое в государственные хранилища. Представители верующих могли присутствовать.
Тринадцатого марта ВЦИК разрешил в исключительных случаях заменять конкретную святыню равным по весу количеством металла в других изделиях.
Значит, перед нами не стихийный грабёж, объявленный правом. Государство строило учёт и допускало ограниченный размен.
Но решение принимал не приход и не епископ. Что именно подлежит изъятию, определяла комиссия, опиравшаяся на власть.
Конфликт был заложен в самой процедуре.
Четверо суток
Пятнадцатого марта — стрельба в Шуе.
Девятнадцатого марта — строго секретное письмо Ленина Молотову для членов Политбюро.
Между этими датами четверо суток. Их и стоит держать в уме, читая обе стороны спора.
После Шуи Политбюро сначала обсуждало возможность притормозить изъятия там, где кампания подготовлена плохо. Продолжение в предельно жёсткой форме не вытекало из февральского декрета автоматически.
Решение принял человек.
Что написал Ленин
Он потребовал провести изъятие «самым решительным и самым быстрым образом». Рассчитывал на фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей и связывал его с хозяйственным строительством и позицией Советской России на Генуэзской конференции.
Прогноз не равен итоговой бухгалтерии. Но горизонт задачи он показывает: речь шла не об одном продовольственном фонде.
Главное было в политической части.
Отчаянный голод Ленин считал исключительно благоприятным моментом: крестьянская масса, по его расчёту, духовенство не поддержит. Он требовал арестов, показательного процесса и таких приговоров, чтобы «на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».
Это не поздняя интерпретация противников большевизма. Это формулировка председателя Совнаркома во внутреннем документе для Политбюро.
Публичный язык помощи и закрытый язык политической операции существовали одновременно.
Трое
Суд шёл с двадцать первого по двадцать пятое апреля.
К расстрелу приговорили троих: протоиерея Павла Светозарова, иерея Иоанна Рождественского и мирянина Петра Языкова.
Второго мая приговор обсуждало Политбюро. Четыре голоса за исполнение — Ленин, Троцкий, Сталин, Молотов. Три против — Рыков, Томский, Каменев.
Разрыв в один голос.
Десятого мая в два часа ночи приговор привели в исполнение.
От стрельбы в Шуе до казни прошло пятьдесят шесть дней. От приговора до расстрела — пятнадцать.
Пятнадцать суток — это ровно тот срок, за который бумага доходит из Иваново-Вознесенска в Москву и обратно. Приговор ждал не апелляции. Он ждал голосования.
Петроград, ночь на тринадцатое августа
Летом суд повторили в большем масштабе. Петроградский процесс шёл с десятого июня по пятое июля. Обвиняемых было восемьдесят семь.
К расстрелу приговорили десятерых. Шестерым высшую меру заменили пятью годами тюрьмы.
В ночь на тринадцатое августа расстреляли четверых: митрополита Петроградского Вениамина Казанского, архимандрита Сергия Шеина, профессора Юрия Новицкого и присяжного поверенного Ивана Ковшарова.
Место казни точно не установлено. Чаще других называют станцию Пороховые Ириновской железной дороги, восточнее Петрограда. Здесь источник молчит, и достраивать его нечем.
Главным свидетелем обвинения выступал священник Александр Введенский. Через год он будет среди тех, кто лишит патриарха Тихона сана.
Запомните и эту фамилию.
Тихона не тронули
Самого патриарха тогда не расстреляли. Его изолировали, установили наблюдение за окружением и готовили обвинение.
Руководство различало фигуру общероссийского предстоятеля и людей, на которых можно обрушить судебный удар немедленно.
Расстрелять сельского протоиерея — эпизод. Расстрелять патриарха — событие, которое придётся объяснять и внутри страны, и в Генуе.
Это различение и есть доказательство, что операция была политической, а не бухгалтерской. Металл в Шуе и металл в патриаршей ризнице весит одинаково. Фамилии — нет.
Где здесь граница
В стране катастрофического голода государство обязано было искать металл, валюту и зерно. Церковь располагала ценностями, накопленными поколениями. Сам по себе этот расчёт не доказывает религиозной ненависти.
Граница проходит там, где гуманитарный кризис сознательно превращают в средство разгрома независимого общественного центра.
Изъять ресурс — одно решение. Использовать слабость голодающего общества для массовых процессов и долговременного подавления института — другое. Девятнадцатого марта их соединили в одной операции.
Поэтому неверно и «ценности забрали исключительно для голодающих», и «голод был только предлогом».
Первая формула не читает письмо. Вторая не видит голода, комиссий помощи и церковного сбора средств.
Чего мы не знаем
Кто первым открыл огонь на площади в Шуе, документально не установлено.
Советские сообщения говорят о выстрелах из толпы и нападении на представителей власти. Церковная память — о расстреле защитников храма.
Для вывода достаточно установленного минимума: массовое сопротивление, применение военной силы, четверо убитых.
Остальное каждая сторона достраивала под свою задачу. Поэтому проверять надо не рассказ о площади, а даты и голосования.
Государство получило ценности и приговоры. Через месяц после расстрела в Иваново-Вознесенске оно получило и то, чего не планировало, — раскол внутри самой Церкви.
Четыре голоса против трёх решили судьбу трёх человек. Если бы Каменев убедил ещё одного — изменилась бы политика или только фамилии в приговоре?
Второй материал сезона «Вера», всего 10.
В следующий раз — обновленчество: трое священников у патриарха двенадцатого мая, записка Тучкова и церковная власть, которую нельзя выдать по описи.