Глава 2. 1762: обязанность снята, права остались

По литературе полтора столетия ходит рассказ о том, как появился Манифест о вольности дворянства. Пётр III, собираясь провести вечер с Елизаветой Воронцовой, объявил, что запирается для дела чрезвычайной государственной важности, и велел секретарю Дмитрию Волкову к утру написать какой-нибудь важный закон — какой именно, не сказал. Наутро был готов манифест.

Рассказ неверен, и неверен он не в деталях, а в устройстве. Семнадцатого января 1762 года, во время первого официального посещения Правительствующего Сената, император объявил сенаторам, что дозволяет дворянам «службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают», — с оговоркой, что в военное время явиться обязаны все, — и предписал подготовить проект манифеста. Проект был готов к восьмому февраля. Три недели коллегиальной работы высшего государственного органа. По свидетельству Якоба Штелина, о желании даровать дворянству свободу служить или не служить Пётр говорил, ещё будучи наследником, — задолго до всякого вечера и всякого свидания.

Анекдот стоит разобрать не для того, чтобы восстановить справедливость по отношению к императору. Он вреден тем, чем приятен: он предлагает считать, что важнейший акт в истории русского сословного строя вышел случайно, от скуки, и тем самым снимает вопрос о том, кто в нём был заинтересован и что именно он менял. Случайное не имеет устройства. У Манифеста устройство было.

Чего я не могу утверждать

Напрашивающийся ответ на вопрос о заинтересованных — «проект писали те, кто от него выигрывал» — современная историография не подтверждает. Михаил Киселёв, разбиравший историю текста Манифеста по источникам, включая ранее не публиковавшиеся, поставил под сомнение саму версию о борьбе дворянства за свои права как движущей силе акта. Уложенная комиссия 1761 года под руководством Романа Воронцова, обсуждавшая дворянские права, была связана не столько с вольностью служить или не служить, сколько с элементами её ограничения — вроде запрета на отставку тем, кто не дослужился до обер-офицерского чина. Свидетельства современников о мотивах императора расходятся, и достоверно устанавливается только одно: личное участие Петра III в замысле.

Мотив, следовательно, я предъявить не могу и не буду. Тезис этой главы — не о мотиве. Он о следствии, а следствие документируется полностью, потому что записано в самом акте.

Что подписали 18 февраля

Восемнадцатого февраля 1762 года Пётр III подписал Манифест о даровании вольности и свободы всему российскому дворянству. Полное собрание законов Российской империи, том пятнадцатый, номер 11444.

Преамбула объясняла, зачем это делается, и объясняла не хуже, чем петровский указ 1714 года объяснял обратное. При Петре Великом, говорилось в ней, принуждать дворян к службе и учению было необходимо, потому что «грубость в нравах» и «незнание» ещё не были преодолены; ныне же, когда полезность службы «вкоренилась в сердца» дворянства, принуждение более не нужно — «мы не находим той необходимости в принуждении к службе, какая до сего времени потребна была».

Затем шло существо.

Дворянин мог служить или не служить — по своему усмотрению. Служащий мог выйти в отставку в любое время, кроме военного и трёх месяцев перед кампанией. Мог выехать за границу и поступить на службу к союзным государям с сохранением всех прав. Мог вернуться. Дети дворян по-прежнему должны были получать образование — дома, в кадетском корпусе или за границей, — и о них родители обязаны были сообщать в Герольдию, но никакой обязанности служить после обучения не возникало.

И — последний абзац, который обычно пропускают. Тем дворянам, «кои никакой и нигде службы не имели, но лишь сами в лености и праздности всё время препровождать будут», а детей своих не станут обучать, Манифест повелевал «всем нашим верноподданным и истинным сынам отечества презирать и уничтожать»: не допускать ко двору, не терпеть в публичных собраниях.

Здесь и происходит то, ради чего вся глава.

Обязанность служить исчезла как норма права и осталась как норма нравов. Санкция за уклонение — конфискация, шельмование, отдача в солдаты — заменена презрением. Государство перестало отбирать имение у нетчика и поручило обществу его не любить.

Право же не изменилось ни в одной букве. Земля. Крестьяне на ней. Монопольное право владеть населёнными землями. Свобода от подушной подати. Чины и достоинства, полученные за службу, — за теми, кто их получил, и за их потомками. Ничего не отобрано. Почти ничего не прибавлено. Крестьянин, проснувшийся девятнадцатого февраля 1762 года, не обнаружил в своей жизни ни одной перемены: тот же барин владел той же деревней в тех же границах.

Изменилось основание.

До восемнадцатого февраля владение держалось на исполнении: помещик владел, потому что служил, и мог перестать владеть, если переставал служить. После восемнадцатого февраля владение держалось на самом факте владения. Связь между службой и правом, из которой право когда-то выросло, была разорвана. Право осталось — и осталось безосновным.

Ещё раз, медленно, потому что этот механизм повторится: акт отменяет то, ради чего сословие получило права, и сохраняет права. Внешне ничего не меняется. Меняется то, на чём держится положение. В день подписания этого не замечает никто.

Сто тридцать дней

Двадцать восьмого июня 1762 года Пётр III был свергнут гвардией. От подписи под Манифестом до переворота прошло сто тридцать дней.

Я не стану выводить одно из другого: причины переворота лежали в других плоскостях, и дворянская вольность среди них не числилась. Но обстоятельство стоит зафиксировать, потому что оно встретится снова: акт, снимающий с сословия обязанность, проводит рукой та власть, которая от него не выигрывает. Император освободил гвардию от службы; гвардия, продолжая служить, его свергла.

Екатерина II, пришедшая к власти переворотом, к Манифесту отнеслась осторожно. В 1763 году она образовала комиссию для его пересмотра, и комиссия предлагала вольность подтвердить, но с оговорками. Императрица не подтвердила и не отменила. Двадцать три года Манифест действовал, оставаясь актом свергнутого государя, — то есть держался на том, что новая власть его не оспаривает.

Это положение, которое стоит назвать точно. Право, лишённое основания, уязвимо не потому, что его кто-то собирается отобрать, а потому, что у него нет ничего, кроме молчаливого согласия власти. А власть меняется. Сословие, получившее в 1762 году свободу, получило её без гарантии, и следующие двадцать три года были потрачены на то, чтобы гарантию получить.

Что успело измениться за это время

Между Манифестом и Грамотой случились две вещи, без которых Грамота не понятна.

Первая — пугачёвщина. Восстание 1773–1775 годов показало, что в уездах государства нет: крепости брались без боя, помещики бежали или вешались, воеводские канцелярии разбегались. Государственный аппарат на местах существовал в столице в виде списков и в провинции в виде нескольких чиновников, не способных ни собрать ополчение, ни удержать город.

Вторая — ответ на это: Учреждение для управления губерний 7 ноября 1775 года. Страна была разделена на губернии по числу населения, губернии — на уезды, и в уездах создана администрация, которой до того не было. Существенно, кто её составил. Уездный исправник — глава полиции и фактический хозяин уезда — по Учреждению избирался дворянством из своей среды. Заседатели нижнего земского суда — дворянством. Уездный судья и заседатели уездного суда — дворянством. Совестный суд — сословными представителями. Государство, у которого не было собственного аппарата в провинции, поручило провинцию тому единственному организованному слою, который там жил.

Это решение принято считать рациональным, и оно было рациональным: другого слоя не существовало. Но следствие его выходило далеко за пределы административного удобства. Функция контроля над сословием на уездном уровне — полиция, суд, следствие — перешла к самому сословию. Дворянина в уезде отныне ловил исправник-дворянин, судил судья-дворянин, а жалобу на него разбирали заседатели-дворяне, избранные тем же собранием, в которое он входил. Вертикаль осталась — губернатор назначался, Сенат надзирал, — но нижний этаж, где жила и хозяйствовала основная масса сословия, был отдан ему в управление.

Из четырёх свойств служилого состояния, названных в предыдущей главе, второе — «контроль не принадлежит контролируемым» — перестало действовать в уезде ещё до 1785 года.

Что подписали 21 апреля

Двадцать первого апреля 1785 года Екатерина II подписала Грамоту на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства: вводный манифест и девяносто две статьи в четырёх частях.

Грамоту принято описывать как расширение привилегий. Это верно и недостаточно, потому что расширение привилегий — перемена количественная, а здесь произошла качественная. Стоит пройти по статьям.

Дворянское достоинство объявлено неотъемлемым, наследственным и потомственным. Лишиться его можно только по суду и только за преступления из закрытого перечня: измена, разбой, воровство, нарушение клятвы, «лживые поступки». Не за уклонение от службы — оно из перечня исчезло. Дворянин освобождён от телесных наказаний. От личных податей. От постоя войск. Право собственности на имение объявлено «полным»: дворянин мог покупать, продавать, дарить, завещать, «разделять» имения — все действия, которые указ 1714 года запрещал. Право собственности распространено на недра и леса на землях имения. Имения, даже за тягчайшие преступления, не подлежат конфискации: они переходят к наследникам. Дворянину разрешено заводить фабрики, торговать оптом, участвовать в откупах. Подтверждена свобода от обязательной службы — теперь уже актом правящего государя.

И дворянство каждой губернии объявлено дворянским обществом — корпорацией с правом собираться, избирать губернского и уездных предводителей, заседателей, исправников, вести родословные книги, то есть определять, кто принадлежит к сословию, иметь собственную казну и подавать представления губернатору и Сенату. Грамота предписывала, что дворянина судят равные ему — дворянский суд, составленный из избранных сословием.

Четыре признака, и каждый стоит в тексте закона.

Права, не обусловленные исполнением. Наследственное воспроизводство. Корпоративная организация. Собственная юрисдикция.

До 1785 года дворянство было слоем людей в определённом положении. После 1785 года оно стало сословием в строгом смысле слова.

Реестр в руках сословия

Среди девяноста двух статей есть группа, которую при разборе Грамоты обычно пропускают как техническую, а она делает, возможно, самую важную работу. Это статьи о родословных книгах.

Грамота предписывала в каждой губернии вести дворянскую родословную книгу в шести частях — по способам приобретения дворянства — и поручала её ведение депутатам, избранным дворянским собранием, под председательством губернского предводителя. Внесение в книгу означало признание дворянином со всеми правами; отказ во внесении — исключение из сословия, обжалуемое в Герольдию, но решаемое в первой инстанции самим собранием. Собрание рассматривало доказательства — жалованные грамоты, патенты на чины, свидетельства о службе предков, — и по большинству голосов решало, кто дворянин.

До 1785 года этот вопрос решала Герольдия — государственная контора при Сенате. Сословие было объектом учёта, который вели чиновники, не принадлежавшие к нему. После 1785 года учёт вело само сословие. Оно определяло, кто в него входит, и на это право не было внешней проверки, кроме апелляции, которой пользовались единицы.

Это надо назвать точно, потому что оно повторится в другой конструкции с другим названием: реестр перешёл в руки тех, кого он учитывал. Слой, состав которого определяет внешняя инстанция, — служилый по устройству, какими бы привилегиями он ни располагал. Слой, сам определяющий свой состав, — сословие, даже если ни одна из его привилегий не изменилась. Табель о рангах продолжала действовать, и чиновник восьмого класса по-прежнему получал потомственное дворянство, — но признавало его дворянское собрание губернии, и оно же могло не признать. Вход в слой, прежде определявшийся результатом, стал определяться согласием слоя.

Что из этого вышло, видно на практике XIX века. Губернские собрания отказывали во внесении в книгу выслужившимся чиновникам и купцам, купившим имения, под предлогом недостаточности доказательств; принимали своих без проверки; вели книги так, что Герольдия десятилетиями не могла установить действительный состав сословия. В 1845 году правительству пришлось поднять планку потомственного дворянства до пятого класса на гражданской службе и до майора на военной, в 1856-м — до четвёртого и полковника: не для того, чтобы сократить сословие, а потому, что сословие, самостоятельно ведущее свой реестр, размывало границу между собой и государственной службой, оставляя государству чины, а себе — принадлежность.

Механизм этот — учёт, переходящий от внешней инстанции к учитываемым, — будет главным предметом третьей и четвёртой частей книги, где он называется иначе и складывается за четыре года вместо двадцати трёх. Здесь достаточно, что Грамота его записала.

Почему решающий признак — последний

Из четырёх признаков решающим я считаю собственный суд, и объяснить, почему, нужно сейчас, потому что это понадобится при разборе конструкции, в которой ни одного из этих признаков не будет записано в законе, а все четыре сложатся явочным порядком.

Богатство не делает группу сословием: богатые купцы Московского государства сословием не были. Знатность не делает: боярские роды судил государь. Образ жизни не делает. Сословие отличается от остального населения тем, что судится своими и по своему. Именно так средневековые сословия отличались от податного люда, и именно это отличие называл словом «сословие» русский юрист XIX века.

Дело не в мягкости суда равных — дворянский суд мог быть и жестоким. Дело в том, что проверка перестаёт быть внешней. Пока дворянина судит государев чиновник, конфискация имения — реальная угроза, и право на имение держится на исполнении. Когда дворянина судят заседатели, избранные дворянским собранием, из которых каждый завтра может оказаться на его месте, угроза становится теоретической. Освобождение от телесных наказаний устроено так же: телесное наказание — форма, в которой власть обращается с человеком как с объектом; изъятие сословия из-под неё означает, что перед лицом власти оно перестало быть однородно с остальными. Неконфискуемость имений закрывает круг: конфискация — инструмент, которым государство отбирает данное под условие; её отмена стирает последний след того, что имение когда-то было держанием.

Три статьи Грамоты — о суде, о телесных наказаниях, о конфискации — вместе означают одно: инстанция, способная отобрать у сословия то, что оно получило за службу, лишена этой возможности законом.

«Не служит» и «служит себе»

Остаётся вопрос, который не даёт покоя всякому, кто дочитал до этого места: если основание вынули в 1762 году, почему конструкция простояла ещё сто пятьдесят пять лет?

Ответ распадается на две части, и вторая важнее первой.

Первая: дворянство продолжало служить. Не обязанности ради — ради выгоды. Чин по-прежнему давал жалованье, положение, доступ; служба оставалась единственной дорогой наверх для сотен тысяч мелкопоместных, чьё имение не кормило. Табель о рангах никто не отменял, и она работала — как рынок, а не как долг. Правительство, потеряв возможность заставить, сохранило возможность привлечь. К середине XIX века на службе состояла лишь часть сословия, но эта часть заполняла армию и администрацию, и государство существовало.

Вторая часть ответа — то, что произошло с дворянством, которое не служило. Оно не исчезло и не осталось в стороне. Дворянин, вышедший в отставку в 1763 году, просто не служил: сидел в имении, охотился, ссорился с соседями. Дворянин, участвовавший в предприятиях у трона сто сорок лет спустя, служил себе — располагая государственным ресурсом. Между «не служит» и «служит себе за казённый счёт» лежит вся эволюция сословия, и она составляет предмет следующей главы.

Механизм этой эволюции виден уже в Грамоте. Сословие, получившее права без обязанностей, обнаруживает, что права сами по себе ничего не приносят: земля даёт доход, только если ею заниматься, а заниматься ею умели немногие. Зато у сословия есть то, чего нет ни у кого другого, — доступ. К уезду, который оно контролирует. К губернатору, которому оно подаёт представления. К двору, где служат его родственники. К государю, который всё ещё считает его опорой. Доступ — ресурс, и он тем ценнее, чем меньше ограничена возможность его использовать.

Государство 1785 года отдало сословию суд над собой. Оно ещё не отдало политику. Но инстанция, которая могла бы помешать сословию превратить доступ в политику, к концу XVIII века существовала уже только в одном месте — в лице самодержца, стоящего над сословием и способного, если захочет, действовать против него.

Захочет ли — вопрос не устройства, а воли. В русской истории на него дан ответ дважды, и оба раза — в течение одного полустолетия. В 1861 году самодержавие пошло против сословия и выиграло. В 1903 году оно сословию уступило и заплатило войной.

О том, чем различались два случая, — следующая глава.