Глава 3. Два испытания одного сословия: 1861 и 1903

Одно и то же сословие, освобождённое от обязанности в 1762 году и защищённое Грамотой в 1785-м, за одно полустолетие дважды столкнулось с ситуацией, когда его интерес разошёлся с интересом государства. Оба раза расхождение было открытым и осознанным всеми участниками. Оба раза государство располагало формальной возможностью действовать против сословия. Исходы были противоположными: в первом случае реформа против сословия была проведена до конца, во втором частный интерес нескольких лиц у трона стал государственной политикой и привёл к войне.

Это редкая для истории вещь — поставленный опыт с контролем. Переменная, которая различала два случая, поддаётся выделению, и выделить её нужно здесь, потому что в советском материале та же переменная будет решать судьбу государства.

Первый случай. Стресс-тест

К середине 1850-х годов положение дворянского землевладения было тупиковым, и это понимали внутри сословия не хуже, чем вне его.

Крепостной труд, лишённый после 1762 года того оправдания, которое давала ему служба помещика, оставался малопроизводительным; доходность имений падала, задолженность росла: к 1859 году в государственных кредитных учреждениях было заложено около двух третей крепостных душ. Попытки хозяйственной модернизации в помещичьей среде были единичны. Крымская война обнаружила военно-техническое отставание, а его причины тянулись к хозяйству, стоявшему на подневольном труде.

Всякое обсуждение упиралось в одно. Отмена сложившегося порядка лишала сословие основы его существования. Сохранение — лишало всякого оправдания. Выйти из этого изнутри сословия было нельзя, потому что решение любого из вариантов требовало субъекта, который в сословие не входит.

Такой субъект был. Тридцатого марта 1856 года, выступая перед предводителями московского дворянства, Александр II объявил, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным, и назвал альтернативу: лучше начать уничтожение крепостного права сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно начнёт само собою уничтожаться снизу.

Комитеты из самих помещиков

Первый шаг правительства был сделан в логике, которую мы уже видели в 1775 году: разработку поручили самому сословию. Рескрипт генерал-губернатору Назимову от двадцатого ноября 1857 года разрешил образовать в Виленской, Гродненской и Ковенской губерниях дворянские комитеты для составления проектов; в течение 1858 года комитеты были созданы во всех губерниях Европейской России. Составлены они были из помещиков, избранных дворянскими собраниями, — то есть той самой корпорацией, которую сословие получило по Грамоте.

Результат был предсказуем и наступил. Большинство губернских комитетов предлагали освобождение либо без земли, либо с наделами, заведомо недостаточными для существования, при сохранении за помещиком максимума прежних выгод и вотчинной власти. Сословие, которому поручили проектировать собственное ограничение, спроектировало его в форме, ограничивающей всех, кроме него.

Тогда правительство сделало второй шаг, и он-то решает всё. Четвёртого марта 1859 года при Главном комитете были образованы Редакционные комиссии — орган, которого в русской административной практике не существовало и который не входил ни в одну существующую структуру. Председателем стал генерал Яков Ростовцев, начальник военно-учебных заведений и личный друг императора. Фактическую работу вёл товарищ министра внутренних дел Николай Милютин; среди членов-экспертов были Юрий Самарин и князь Владимир Черкасский. Тридцать один человек первоначально — чиновники ведомств и приглашённые эксперты из поместного дворянства, назначенные, а не избранные.

Комиссии свели материал губернских комитетов. Логику его не приняли. Итоговые Положения дали освобождённым крестьянам земельный надел за выкуп — решение, прямо ущемлявшее сословный интерес и воспринятое на местах соответственно. Депутаты губернских комитетов, вызванные в Петербург в двух очередях в 1859–1860 годах для представления замечаний, были выслушаны и в существенном не услышаны.

Три удара по исполнителям

Дальше начинается то, ради чего сюжет вообще стоит разбирать. Сословие проиграло по существу, и ему осталось то, что остаётся проигравшему по существу, — реванш на исполнителях.

Удар первый. Шестого февраля 1860 года, после трёхмесячной болезни, умер Ростовцев — за год до подписания. На его место семнадцатого февраля был назначен министр юстиции граф Виктор Панин, человек с репутацией убеждённого крепостника; назначение читалось современниками как уступка дворянству и как поворот. Поправки в проект в интересах помещиков вносились и после этого.

Реформа не остановилась.

Удар второй, не по исполнителю, а на исполнителях: девятнадцатого февраля 1861 года Александр II подписал Манифест и Положения — семнадцать законодательных актов. Первый вариант Манифеста написал Самарин, окончательный текст отредактировал московский митрополит Филарет. Пятого марта Манифест был прочитан в церквах.

Удар третий. Двадцать первого апреля 1861 года, через шестьдесят один день после подписания, Николай Милютин был отставлен от Министерства внутренних дел и назначен сенатором — почётная форма удаления. Вместе с ним ушёл министр Сергей Ланской. Причину справочники формулируют без иносказаний: увольнение потребовалось, чтобы снять напряжение с поместным дворянством, недовольным отменой крепостного права.

Сословие взяло реванш на человеке. Закон оно отменить не могло. Закон продолжал действовать.

Меньшинство, которое отказалось от привилегии

Сословие не было монолитом, и здесь нужен контрпример — не потому, что он меняет вывод, а потому, что он задаёт границу модели.

В феврале 1862 года собрание тверского дворянства приняло адрес императору, в котором заявляло, что Положения 19 февраля не удовлетворяют ни крестьян, ни помещиков, что выкуп должен быть произведён за счёт всего государства, и — главное — что дворянство отказывается от своих сословных привилегий, поскольку «привилегии, которыми оно пользуется, суть источник его слабости», и просит созвать выборных от всей земли. Тринадцать мировых посредников Тверской губернии, подписавших заявление в поддержку адреса, были арестованы и заключены в Петропавловскую крепость, судимы Сенатом и лишены права занимать выборные должности.

Это была позиция меньшинства — одна губерния из сорока с лишним, несколько десятков человек. Но она показывает, что внутри сословия, сопротивлявшегося реформе, существовали люди, которые понимали своё положение как безосновное и готовы были от него отказаться, — и что государство, только что проведшее реформу против сословия, ответило на этот отказ так же, как на сопротивление: арестом. Инстанция, стоявшая над сословием, действовала против сословного интереса, а не за какой-либо иной; ей одинаково мешали и те, кто хотел сохранить привилегию, и те, кто предлагал её снять. Реформа 1861 года была не союзом власти с лучшей частью сословия, а действием власти поверх сословия целиком.

Для модели это существенно. Внешний ограничитель не различает мотивов; он ограничивает. Меньшинство, выбирающее иначе, существует при любом устройстве — и при служилом, и при сословном, — но при внешнем ограничителе его выбор не решает, а при отсутствии ограничителя не решает тем более. Оно оставляет след, не результат. Результат в 1861 году дала инстанция.

Почему это оказалось возможно

В русской сословной конструкции существовала инстанция, способная действовать против интереса привилегированного сословия, — и она этой способностью воспользовалась. Инстанцией было самодержавие. Оно опиралось на дворянство, комплектовало им армию и администрацию, во многом от него зависело — и тем не менее в решающий момент поступило вопреки.

Возможным это делали четыре свойства, и каждое из них будет проверяться на советском материале.

Самодержавие не входило в дворянское сословие. Оно стояло над ним — не как первый среди равных, а как иной порядок легитимности.

Оно обладало собственным основанием, не зависящим от сословного согласия: власть государя выводилась из порядка престолонаследия и церковного помазания, и отменить это решением дворянских собраний было нельзя. Сословие могло убить императора — это случалось, — но не могло лишить императорскую функцию основания.

Оно располагало аппаратом принуждения, присягавшим лично государю, а не сословию. Армия и полиция исполняли Положения 1861 года, подавляя крестьянские волнения там, где крестьяне сочли реформу обманом, и не менее исправно исполнили бы их против помещиков, если бы дошло до этого.

И — свойство, о котором почти никогда не думают, — оно имело процедуру замещения. Государь умирал, и на его место по установленному Основными законами порядку вставал следующий, обладающий тем же основанием и той же способностью действовать против сословного интереса. Ограничитель переживал своего носителя.

Последнее свойство проверено на фактах. Реформа пережила смерть Ростовцева. Пережила назначение на его место крепостника. Пережила отставку Милютина. Пережила самого Александра II, убитого первого марта 1881 года, и контрреформы его сына: крестьяне остались свободными, а выкупные операции продолжались. Закон действовал при всех, потому что держался не на человеке, который его провёл, а на инстанции, которая не менялась вместе с людьми.

Цена, которую надо назвать

Реформа была половинчатой, и умалчивать об этом нельзя, иначе первый случай выглядит образцом, а он им не был.

Освобождение оплатили сами освобождённые. Надельная земля передавалась за выкуп, исчисленный не из рыночной цены земли, а из капитализированного оброка, — то есть крестьянин выкупал не столько землю, сколько собственную повинность. Выкупные платежи взимались сорок шесть лет: отменил их Манифест третьего ноября 1905 года — наполовину с первого января 1906-го, полностью с первого января 1907-го. Прекратила их не логика реформы, а революция. Отрезки сократили крестьянское землепользование в чернозёмных губерниях на пятую часть и больше. Временнообязанное состояние в ряде имений тянулось до 1881 года.

Сословие, проигравшее по принципу, выиграло по условиям. Это тоже часть механизма: инстанция, стоящая над сословием, зависела от него в исполнении и платила за реформу уступками в деталях. Но принцип она удержала, и государство пережило реформу, не распавшись.

Второй случай. Купец, у которого не было денег

В августе 1896 года владивостокский купец первой гильдии Юлий Бринер — швейцарец по происхождению, дед голливудского актёра Юла Бриннера — получил от корейского правительства концессию на разработку леса в бассейне реки Ялу сроком на двадцать лет. Денег на освоение у него не было, и он поехал в Петербург искать инвесторов.

Через восемь лет из этих поисков выйдет война с Японией.

К началу 1898 года вокруг отставного кавалергарда Александра Михайловича Безобразова сложилась группа, ставившая целью учредить акционерное общество для эксплуатации естественных богатств Кореи и Маньчжурии. Состав группы стоит прочитать целиком, потому что он делает всю работу без единого слова комментария.

Великий князь Александр Михайлович. Контр-адмирал Алексей Михайлович Абаза. Предприниматель Владимир Михайлович Вонлярлярский. Крупные землевладельцы Николай Петрович Балашов и Михаил Владимирович Родзянко — тот самый, который через пятнадцать лет станет председателем Государственной думы. Князь Илларион Иванович Воронцов-Дашков — министр императорского двора. Граф Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон. Вячеслав Константинович Плеве — с 1902 года министр внутренних дел.

Канал доступа известен и тайной не был: Безобразов приятельствовал с Вонлярлярским и давно был связан с Воронцовым-Дашковым, а через него — с двором. Разорившийся лесной подряд, великий князь, контр-адмирал, будущий председатель Думы и министр внутренних дел — в одном списке.

В 1901 году на средства, отпущенные из Кабинета его величества — то есть из личной казны императора, — было учреждено Русское лесопромышленное товарищество на реке Ялу. К 1903 году предприятие потерпело финансовый крах.

Пять решений за пять месяцев

А теперь самое главное во всём сюжете. Именно в момент краха влияние группы при дворе достигло максимума.

Май 1903 года. Безобразов получает звание статс-секретаря — придворное отличие высшего ранга, дающее право личного доклада государю.

Тридцатое июля 1903 года. Учреждено наместничество на Дальнем Востоке. Наместник — адмирал Евгений Алексеев, близкий к группе, — получает полномочия, изъятые у министерств, включая дипломатические сношения с Японией, Китаем и Кореей.

Шестнадцатое августа 1903 года. Сергей Юльевич Витте, министр финансов и главный противник дальневосточной авантюры, снят с должности. Формально он не уволен: его перемещают председателем Комитета министров — на пост высокий, почётный и лишённый реальных полномочий.

Тридцатое сентября 1903 года. Учреждён Особый комитет по делам Дальнего Востока под председательством самого императора; его управляющим делами становится Абаза.

Двадцать седьмое января 1904 года. Японские миноносцы атакуют русскую эскадру на рейде Порт-Артура. Война.

Между банкротством товарищества и первыми выстрелами — меньше года. Между устранением ведомства, оценивавшего риск, и войной — пять с половиной месяцев.

Что здесь произошло по устройству

Частное предприятие, не имевшее хозяйственных перспектив и разорившееся, было конвертировано его участниками в государственную политику.

Не наоборот. Не государственный интерес привлёк частных лиц к его обеспечению — так работала, например, Китайско-Восточная железная дорога, построенная Витте под государственный интерес с привлечением частных денег. Здесь частные лица, потерпев коммерческую неудачу, добились того, чтобы государство приняло их предприятие на себя, устранило их оппонентов в правительстве и создало под них административную структуру — наместничество и Особый комитет, — которая выводила дальневосточную политику из-под контроля министерств.

Механизм не требует ни заговора, ни злого умысла. Он требует двух условий: доступа частных лиц к точке принятия решений и отсутствия инстанции, способной этот доступ ограничить. Оба к 1903 году были налицо. Доступ обеспечивался родством, придворным положением и личными отношениями. Ограничитель убрали ровно тогда, когда его оценка стала неудобной.

Одну фразу я обязана назвать сама, потому что иначе её приведут как доказательство. О безобразовской группе принято вспоминать в связи со словами о «маленькой победоносной войне», которая нужна, чтобы удержать революцию, — их приписывают Плеве в разговоре с военным министром Куропаткиным. Источник у фразы ровно один: «Воспоминания» Витте, изданные в Берлине в 1922 году. Борис Ананьич и Рафаил Ганелин ещё в 1963 году допускали, что выражение пустил в ход сам Витте, приписав его Плеве: в дневнике Куропаткина сходная позиция Плеве упомянута, но без тех подробностей, которые приводит Витте. Свидетель — сторона, устранённая этой самой группой. Фраза остаётся ярким литературным фактом и не годится в доказательство ничего. Хорошо, что она и не нужна: последовательность из пяти решений говорит сама.

Оговорка, без которой материал читается неправильно: я не утверждаю, что участники группы желали войны, тем более поражения. Свидетельства говорят скорее о расчёте на быструю и лёгкую кампанию либо на то, что Япония не решится. Утверждаю достаточное: частный интерес узкой группы стал содержанием государственной политики, и государство заплатило за это войной.

Счёт

Четырнадцатого–пятнадцатого мая 1905 года при Цусиме погибла Вторая Тихоокеанская эскадра. Война была проиграна. Следом пришла первая революция.

Мирный договор с Японией подписывал Сергей Юльевич Витте — тот самый, чью оценку риска сочли помехой. Двадцать третьего августа 1905 года в Портсмуте, ровно через два года после того, как его убрали с поста министра финансов. За результат он получил графский титул.

Человека, устранённого за неудобный прогноз, вернули, чтобы он оформил последствия собственного устранения. Через два с половиной месяца, третьего ноября, уже председателем Совета министров, он подписал и Манифест об отмене выкупных платежей — закрыл счёт 1861 года.

Переменная

Теперь положим два случая рядом и выделим то, что их различало.

Сословие — одно и то же. Стресс-тест — сопоставимый: военное поражение, вскрывшее отставание, и внешнеполитический кризис, требовавший трезвой оценки. Формальная возможность государства действовать против сословного интереса — та же самая: самодержавие с теми же четырьмя свойствами.

Различие — в положении ограничителя относительно интереса.

В 1861 году ограничитель стоял вне сословия и был отделён от него процедурой. Александр II действовал через орган, которого сословие не контролировало, — Редакционные комиссии, — и опирался на собственное основание легитимности, которое сословие не могло оспорить. Доступ сословия к решению был регламентирован: губернские комитеты, депутаты, замечания. Интерес сословия был услышан и отвергнут.

В 1903 году ограничитель формально стоял там же, но доступ к нему был персонализирован. Группа Безобразова не обращалась к государству — она обращалась к государю, минуя всякую процедуру: через великого князя, через министра двора, через личный доклад статс-секретаря. Инстанция, которая должна была ограничивать частный интерес, стала его инструментом: наместничество и Особый комитет были созданы именно затем, чтобы вывести вопрос из-под ведомств, где интерес мог встретить возражение. Витте был не ограничителем — он был человеком на должности, представлявшим ведомственную оценку риска. Человека на должности убирают одним решением.

Отсюда общий вывод, и он неутешителен для всякой конструкции, где ограничитель воплощён в человеке.

Ограничитель, стоящий над управляющим слоем, работает, пока доступ к нему регулируется процедурой, а не личными отношениями. Как только доступ становится персональным, ограничитель превращается в актив того, кто держит доступ, — и с этого момента он уже не ограничивает интерес, а его обслуживает. В 1861 году инстанция была внешней по устройству. В 1903-м она была внешней по названию.

Существует ли ограничитель, который нельзя снять кадровым приказом и нельзя присвоить через личный доступ? Русская история XIX века ответа не дала. Она дала два опыта, и результаты их различаются на одну войну и одну революцию.

Через восемьдесят с небольшим лет тот же механизм — доступ к точке решений при отсутствии инстанции, способной его ограничить, — будет работать в масштабе не одного направления политики, а всего хозяйственного устройства страны. Но прежде чем добраться туда, нужно понять, как советская конструкция вообще удерживала свой управляющий слой в служилом состоянии, — и здесь придётся начать не с тех, кто управлял, а с тех, кто в 1918 году выбирал, кому служить.