Глава 4. Те, кто выбрал Родину после гибели государства

Двадцать девятого июля 1918 года Совет народных комиссаров издал декрет о призыве на военную службу бывших офицеров и военных чиновников. К этому моменту государство, которому они присягали, не существовало пятнадцать месяцев: армия была распущена, чины отменены декретом от шестнадцатого декабря 1917 года, погоны сорваны, а сама присяга — императору, затем Временному правительству — не имела адресата. Люди, которых призывали, были офицерами армии, которой не было, государства, которого не было, под командование власти, которая объявила их классовыми врагами.

По подсчётам Александра Кавтарадзе, основанным на учётных данных Всероссийского главного штаба и Полевого штаба, в Красной армии за 1918–1920 годы служило около семидесяти пяти тысяч бывших офицеров. Из примерно двухсот пятидесяти тысяч, состоявших в офицерском корпусе к концу 1917 года. В белых армиях за то же время — около ста тысяч. Остальные — погибли, эмигрировали, ушли в частную жизнь, были расстреляны в 1918-м, умерли от тифа.

Из двадцати командующих фронтами Красной армии семнадцать были кадровыми офицерами старой армии. Из двадцати двух начальников штабов фронтов — все двадцать два. Из ста командующих армиями — восемьдесят два. Главнокомандующие вооружёнными силами Республики — Иоаким Вацетис и Сергей Каменев — полковники Генерального штаба. Начальники Полевого штаба — генералы Раттэль и Лебедев. Борис Шапошников, полковник Генштаба, — в оперативном управлении, затем — будущий начальник Генерального штаба РККА в 1937–1940 годах и всю войну заместитель наркома обороны.

Это глава не о Гражданской войне. Она о том, что произошло со служилым человеком, когда исчезло то, чему он служил, — и о том, что это показывает.

Что здесь нужно доказать

Первая часть книги установила, что служилое состояние определяется обязанностью, обеспеченной извне, и что снятие обязанности оставляет право безосновным. Но она оставила без ответа вопрос, без которого вся дальнейшая конструкция висит в воздухе: перед кем обязанность? Государство, режим, династия, присяга, страна — что именно является её объектом?

Если объектом является государство как правовая конструкция, то с гибелью государства обязанность прекращается, и служилый человек свободен. Так рассуждали многие в 1917 году — и оставались дома. Если объектом является режим, то с его сменой обязанность переходит к новому режиму, и служилый человек служит тому, кто сегодня у власти. Так рассуждали те, кого называли приспособленцами, — и они тоже были. Но семьдесят пять тысяч человек, пошедших в Красную армию, и сто тысяч, пошедших в белые, в большинстве своём не рассуждали ни так, ни так. Они делали выбор, который не следовал ни из присяги, ни из класса, ни из выгоды, — и это единственный в русской истории массовый эксперимент, в котором объект обязанности был отделён от государства и от режима эмпирически, поведением людей.

Именно это нужно доказать: что Историческая Россия как объект службы существует не в риторике, а в действии, и что действие это фиксируется документами. И одновременно — установить границу: не романтизировать выбор, не скрывать принуждения, не превращать одну сторону в правую.

Как это было устроено

Начинать надо с того, что нового государства в 1918 году не существовало в том смысле, в каком оно существовало в 1916-м. Была власть — Совнарком, ВЦИК, партия. Была территория, сокращавшаяся с каждым месяцем: Брест, Дон, Украина под немцами, Сибирь под чехами, Архангельск под англичанами. Была армия, которой не было: Красная гвардия, добровольческие отряды, партизанские формирования без штабов, тыла и снабжения. Всероссийская коллегия по формированию Красной армии в январе 1918 года не имела ни одного офицера с опытом штабной работы.

Первым, кто пошёл, был генерал-лейтенант Михаил Бонч-Бруевич — начальник штаба Ставки в ноябре 1917 года, при Крыленко, назначенном верховным главнокомандующим вместо убитого Духонина. Бонч-Бруевич не был большевиком и не стал им. В марте 1918 года он возглавил Высший военный совет — первый орган, попытавшийся организовать оборону против германского наступления, — и привёл с собой офицеров Генерального штаба. В его воспоминаниях мотив назван прямо: Россия, оставшаяся без армии перед германскими войсками, нуждалась в том, чтобы кто-то её защищал, и он не видел, кто это мог сделать, кроме тех, кто умел.

Мотив этот нельзя проверить, как нельзя проверить любой мотив; но его можно сопоставить с действием. Бонч-Бруевич не получил ничего — ни власти, ни положения, ни безопасности. Он получил работу и подозрение. И он был не один: свыше восьми тысяч офицеров пришли в Красную армию добровольно до всякого призыва, в первую половину 1918 года, когда власть выглядела временной, а служба ей — почти наверняка смертным приговором при её падении.

Затем пришёл призыв, и с ним — принуждение, которого нельзя не назвать. Декрет двадцать девятого июля обязывал офицеров явиться на учёт под угрозой суда. Приказ Троцкого от тридцатого сентября 1918 года предписывал брать на учёт семьи бывших офицеров, поступивших на службу, и разъяснял, что в случае измены или перехода к противнику семья будет арестована. Заложничество не было пустой угрозой: оно применялось. Институт комиссаров дублировал каждого командира; военспец не мог отдать приказ без подписи комиссара, и комиссар отвечал за него головой. Часть офицеров пошла служить потому, что иначе — арест, часть — потому, что семья в Москве, часть — потому, что пайка.

Всё это правда, и всё это не объясняет результата. Принуждением можно заставить явиться на учёт. Принуждением нельзя заставить полковника Генерального штаба спланировать операцию так, чтобы она удалась, — а операции удавались. Из семидесяти пяти тысяч перешли к противнику, по подсчётам того же Кавтарадзе, несколько сотен; в белых армиях переходы на сторону красных исчислялись сопоставимо. Основная масса служила — не за страх и не за паёк, а потому, что делала то, что умела, для того, что считала своим.

Присяга без адресата

Стоит остановиться на том, что произошло с присягой, потому что в ней объект обязанности был назван прямо, а затем переназван.

Офицер императорской армии присягал «Его Императорскому Величеству» — лицу, а не государству; отечество в тексте присяги упоминалось, но как то, чему служат через государя. Второго марта 1917 года государя не стало, и через несколько дней Временное правительство утвердило новый текст: офицер клялся «верно и нелицемерно служить Российскому государству, как своему Отечеству». Адресат сменился с лица на страну — и это была не формальность, а перенос объекта: присягавший в марте 1917-го обязывался не правительству, которое её принимало, а тому, что правительство называло государством-отечеством.

Осенью 1917 года Временного правительства не стало. Присяга осталась — текстом без адресата, обязательством перед «Российским государством», которого не было ни в одной из существующих форм. Что с ней делать, каждый решал сам, и решений было три. Считать её прекращённой вместе с правительством — и уйти в частную жизнь. Считать её обязывающей перед той организацией, которая претендует быть Российским государством, — и идти к белым, поскольку они называли себя правопреемниками. Считать её обязывающей перед тем, что стояло за словами «как своему Отечеству», — и идти туда, где Отечество защищается, кем бы оно ни защищалось.

Третье решение выглядит натяжкой, пока не посмотреть, кто его принял. Леонид Говоров, подпоручик, в 1919 году служил в армии Колчака командиром батареи, в ноябре перешёл к красным; в 1942–1945 годах командовал Ленинградским фронтом, снял блокаду, стал маршалом. Иван Баграмян в 1918–1920 годах служил в армии дашнакской Армении и лишь в 1920-м оказался в Красной; в 1945-м брал Кёнигсберг. Дмитрий Карбышев, подполковник императорской армии, пошёл к красным в декабре 1917-го, строил укрепления на всех фронтах, был взят в плен в 1941-м и убит в Маутхаузене в феврале 1945-го, отказавшись служить немцам — то есть выбрав Отечество и в третий раз, когда государство, в котором он служил, его не защищало и защитить не могло. Ни один из троих не был большевиком в 1918 году; ни один не мог рассчитывать, что выбор окажется безопасным. Объект их обязанности прошёл через три формы государства и ни в одной не растворился.

Присяга без адресата не перестала быть присягой. Она перестала быть присягой правительству и обнаружила то, что стояло за словом «Отечество», когда правительств не стало. В этом смысле 1917 год — не разрыв обязанности, а её проявление: пока государство существовало, различить службу ему и службу стране было нельзя; когда оно рухнуло, различие стало видно по тому, кто куда пошёл.

Брусилов

Тридцатого мая 1920 года «Правда» опубликовала воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились», подписанное генералом от кавалерии Алексеем Брусиловым и группой генералов старой армии — Поливановым, Зайончковским, Клембовским, Гутором. Польская армия наступала на Киев. Воззвание призывало офицеров «забыть все обиды» и идти в Красную армию, чтобы «не допустить расхищения России».

Брусилов до этого два года отказывался от службы: сидел в Москве, был ранен случайным снарядом в ногу, потерял сына, расстрелянного белыми после перехода на сторону красных. Он не принял ни революции, ни власти, ни идеологии, и оставил об этом недвусмысленные записи. Воззвание он подписал, по собственным словам, потому, что война шла против Польши, то есть за Россию, — и это была единственная формула, при которой он мог служить.

Формула эта — «за Россию, а не за власть» — встречается в документах военспецов постоянно и обычно расценивается как оправдание. Я предлагаю расценивать её буквально, как описание объекта обязанности. Брусилов служил не Совнаркому и не Троцкому; он служил территории, населению и историческому телу, которое считал своим, — и делал это через ту единственную организацию, которая в 1920 году это тело защищала. Государство погибло. Режим был враждебен. Объект обязанности остался, и он был назван.

Точно так же — и это принципиально — его называла другая сторона. Деникин, Врангель, Колчак служили, по собственному убеждению, той же России; их офицеры шли в белые армии по тому же мотиву, что красные военспецы — в Красную. Разделение прошло не по объекту обязанности, а по представлению о том, какая организация его защищает. Обе стороны были правы в объекте и ошибались в средствах — одна сдала страну интервентам, другая террору; спорить о том, кто больше, — не предмет этой книги. Предмет — то, что объект существовал независимо от обеих и был для обеих одним.

«Выстрел»

В ноябре 1918 года в Ораниенбауме была создана Высшая стрелковая школа командного состава — впоследствии курсы «Выстрел», переведённые в 1922 году в Солнечногорск. Преподавали в ней офицеры и генералы старой армии. Среди них — с 1922 года — Яков Слащёв, генерал-лейтенант, командующий обороной Крыма в 1920 году, один из самых жестоких и самых способных белых генералов, вернувшийся из Константинополя в ноябре 1921-го по амнистии и добровольно. Он преподавал тактику красным командирам, которых бил два года назад, — до января 1929 года, когда был застрелен в собственной комнате при школе человеком, объявившим это местью за брата.

Слащёв — крайний случай, и он нужен именно как крайний. Человек, воевавший против власти до последнего клочка территории, вернулся не потому, что переменил взгляды — по всем свидетельствам, он их не переменил, — а потому, что армия, какой бы она ни была, была русской армией, и он считал, что должен передать ей то, что знал. Объект обязанности пережил не только государство и режим, но и собственную войну против режима.

«Выстрел» существовал до 2009 года. Через него прошёл командный состав, выигравший войну 1941–1945 годов; преподавательская преемственность от старой армии к новой была там почти непрерывной. Это институт, через который профессиональный метод — то, что нельзя записать в уставе и передаётся только от человека к человеку, — был перенесён через гибель государства. Он и есть эмпирическое доказательство того, что Историческая Россия — не метафора: если бы объектом обязанности было государство, метод умер бы вместе с ним в 1917 году, и армию 1941 года пришлось бы строить с нуля.

Цена

Правда о военспецах требует назвать, чем они заплатили, потому что без этого глава выглядит как апология, а она ею не является.

В 1930–1931 годах ОГПУ провело операцию «Весна»: арестовано свыше трёх тысяч бывших офицеров, служивших в РККА, включая профессоров академий и преподавателей «Выстрела»; часть расстреляна, часть отправлена в лагеря, часть освобождена после года заключения — как Свечин, как Какурин. В 1937–1938 годах бывшие офицеры были одной из первых категорий, по которым шли аресты: из семнадцати командующих фронтами Гражданской войны из числа военспецов к 1941 году дожили единицы. Шапошников уцелел — и стал начальником Генштаба; Карбышев уцелел — и погиб в Маутхаузене как советский генерал; Снесарев, Свечин, Верховский — расстреляны.

Государство, которому они служили, не защитило их, и защищать не собиралось: с точки зрения режима они были ресурсом, использованным и подлежащим списанию. Это надо сказать без смягчения. Выбор, сделанный в 1918 году, не был вознаграждён и не был безопасен, и люди, его сделавшие, в большинстве случаев об этом знали заранее.

Именно поэтому выбор доказателен. Служба, которая приносит выгоду, ничего не говорит об объекте обязанности: она может быть службой выгоде. Служба, которая заведомо не приносит ничего, кроме работы и риска, говорит об объекте всё. Семьдесят пять тысяч человек, зная о заложниках, о комиссарах, о подозрении, о вероятном расстреле при падении власти, — служили. И сто тысяч, зная о том же с другой стороны, — служили тоже. Объект их службы не был ни выгодой, ни безопасностью, ни режимом.

Что это даёт книге

Теперь можно сформулировать, зачем эта глава стоит там, где стоит, — между дворянством, потерявшим обязанность, и номенклатурой, потерявшей контроль.

Первое. Она отделяет объект обязанности от государства. В 1917 году государство погибло; обязанность — нет. Она перешла на то, что государство защищало, и служилые люди обеих сторон это показали действием. Отсюда следует, что распад государства в 1991 году не отменял обязанности управляющего слоя — она оставалась перед тем же объектом, и слой, ликвидировавший государство, нарушил её не перед конструкцией, а перед страной.

Второе. Она задаёт контрпример детерминизму. Одно и то же сословие — офицерский корпус, на девять десятых дворянский по происхождению — в одних и тех же условиях сделало разный выбор: одни пошли служить, другие уехали, третьи остались в стороне. Институциональные условия определяли цену каждого выбора, но не выбор. Модель книги — о том, что при снятии ограничителей большинство слоя выбирает дешёвое; она не утверждает, что все. В 1918 году меньшинство выбрало дорогое, и это меньшинство исчислялось десятками тысяч.

Третье. Она показывает, при каких условиях новая власть сумела получить служилый слой из обломков старого. Не доверием и не убеждением — у большевиков не было ни того, ни другого, — а комбинацией трёх вещей: нужды в результате, признанной на самом верху; внешнего контроля, доведённого до заложничества; и объекта обязанности, который власть — сознательно или нет — позволила служилым людям считать своим. Красная армия воевала «за Россию» в глазах тех, кто ею командовал, и Троцкий это понимал не хуже Брусилова. Позже, в 1941 году, это будет названо открыто.

Из трёх условий только третье не зависит от власти. Первые два — нужда в результате и внешний контроль — власть создаёт, и они же исчезнут в 1953–1957 годах. Третье принадлежит самому служилому человеку, и его нельзя ни снять, ни присвоить. Оно и есть то, что остаётся, когда снято всё остальное.

В следующей главе — о слое, который эта власть построила из таких людей за двадцать лет, и о том, почему он, располагая привилегиями, оставался служилым: не потому, что был лучше, а потому, что над ним стояло то, чего над номенклатурой 1966 года уже не стояло.