Глава 5. Слой, который умел строить

Пятнадцатого октября 1941 года Государственный Комитет Обороны принял постановление номер 801сс «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Немецкие войска стояли в ста километрах. Постановление предписывало эвакуировать в Куйбышев правительство, наркоматы, Генеральный штаб, дипломатический корпус; заминировать предприятия, которые нельзя вывезти; Государственному Комитету Обороны и Ставке оставаться в Москве до последней возможности. И — отдельным пунктом — «т. Сталину эвакуироваться завтра или позднее, смотря по обстановке».

Он не эвакуировался. Шестнадцатого октября в Москве началась паника: закрылось метро, толпы на Владимирском шоссе, разграбленные магазины, сожжённые документы в учреждениях. Девятнадцатого октября ГКО ввёл осадное положение. Седьмого ноября на Красной площади прошёл парад, с которого войска уходили на фронт.

Я привожу этот документ не как свидетельство мужества — о мотивах, как всегда, судить нельзя. Я привожу его как свидетельство устройства. Управляющий слой этого государства в момент предельного напряжения располагал всеми привилегиями, какие только существовали в стране: спецпайком, спецтранспортом, спецсвязью, бронёй от призыва, правом на эвакуацию. И верхняя точка этого слоя не воспользовалась привилегией, которую сама себе выписала, — потому что положение, которое давало привилегии, было обусловлено результатом, и результат в октябре 1941 года требовал остаться.

Вот о чём глава. О слое, который между 1929 и 1945 годами имел привилегии и оставался служилым — и о том, за счёт чего это совмещалось. Без этой главы книга читалась бы как история изначально порочной конструкции. Конструкция не была порочной. Она была страшной, и она работала, и разобраться нужно в том, что именно в ней работало, — потому что именно это будет снято потом.

Привилегии были

Начать надо с честного признания: управляющий слой тридцатых годов не жил так, как население, и разрыв был велик.

В 1931 году, с введением карточной системы, была создана сеть закрытых распределителей: для ответственных работников, для инженерно-технического состава, для учёных, для военных — с разными нормами и разным ассортиментом. Постановлением Политбюро от восьмого февраля 1932 года — протокол номер восемьдесят семь, пункт девятый — было отменено ограничение оплаты коммунистов-специалистов партийным максимумом. Через полтора года постановление о трёх категориях оплаты ответственных работников установило шкалу: четыреста–пятьсот, шестьсот–семьсот, восемьсот–девятьсот рублей — при средней зарплате рабочего около ста двадцати пяти. Директор крупного завода получал оклад, премии за выполнение плана — до нескольких окладов, — квартиру, автомобиль, дачу. Нарком тяжёлой промышленности Орджоникидзе прямо защищал высокие директорские доходы как условие результата: человек, отвечающий за пуск домны, не должен получать наравне с подсобным рабочим.

Это надо сказать медленно, потому что здесь легко ошибиться в обе стороны. Партмаксимум — правило, по которому доход ответственного работника не мог превышать ста пятидесяти процентов средней зарплаты в подведомственных ему учреждениях, введённое в 1921 году, — был первым и самым простым из ограничителей: управляющий не может богатеть быстрее управляемых. Его отмена в 1932 году была первым снятым ограничителем, и снят он был на двадцать лет раньше остальных. Был ли это уступкой формирующемуся слою или вынужденной мерой кадрового голода первой пятилетки — по документам не устанавливается; академик Варга, современник и человек изнутри системы, писал, что после отмены партмаксимума началось распадение советского общества на слои с огромными различиями в доходах. Мотив не установлен. Результат — да.

Но результат этот не сделал слой сословием. Двадцать лет после 1932 года управляющий слой с высокими доходами и закрытыми распределителями оставался служилым — в том смысле, который задан первой главой: право производно от обязанности, обязанность обеспечена извне, вход определяется результатом, контроль не принадлежит контролируемым. И объяснить это можно только тем, что экономический ограничитель был не единственным и не главным. Остальные четыре — реестр, канал, компромат, ротация, крайняя мера, описанные в шестой главе, — действовали, и действовали в полную силу.

Результат как условие положения

Что это значило практически, лучше всего видно на людях, и я возьму двоих.

Борис Ванников, нарком вооружения, был арестован седьмого июня 1941 года по обвинению во вредительстве. Двадцать пятого июля — через месяц после начала войны — он был освобождён из внутренней тюрьмы НКВД, доставлен в Кремль и назначен заместителем наркома вооружения; в феврале 1942-го — наркомом боеприпасов; позже — трижды Героем Социалистического Труда и руководителем атомного проекта по промышленной части. Записка, которую он написал в камере о перестройке производства вооружения, была прочитана, и её автор был возвращён на работу потому, что нужен был результат.

Дмитрий Устинов стал наркомом вооружения девятого июня 1941 года — на место арестованного Ванникова — в возрасте тридцати двух лет, с должности директора ленинградского завода «Большевик». Никакого стажа в наркомате у него не было. Было одно: завод выполнял план.

Два случая — арест и освобождение, назначение тридцатидвухлетнего — делают одну работу: они показывают, что положение в слое было обусловлено результатом, а не принадлежностью. Ванников не был спасён принадлежностью к слою — принадлежность его не защитила от ареста. Он был возвращён результатом. Устинов не был выдвинут связями — он был выдвинут заводом. Реестр в 1941 году всё ещё определял, кого верхняя инстанция может назначить, — и верхняя инстанция назначала по результату, потому что результат ей был нужен больше, чем лояльность.

Это и есть служилое состояние при наличии привилегий. Привилегия обслуживает результат: директору дают оклад, автомобиль и квартиру, чтобы он мог строить завод, и отбирают всё это — вместе со свободой, а нередко и с жизнью, — если завод не построен. Положение не принадлежит человеку. Оно принадлежит функции, и человек держит его, пока функцию исполняет.

Цена, которую нельзя не назвать

Здесь нельзя идти дальше, не сказав, чем это обеспечивалось, потому что те же механизмы, которые удерживали слой в служилом состоянии, были механизмами террора.

Реестр, канал, компромат и крайняя мера действовали не только против слоя. Они действовали против населения — в 1937–1938 годах по приказу номер 00447 и национальным операциям было расстреляно около семисот тысяч человек, большинство из которых не имели никакого отношения к управляющему слою. Тот же аппарат, те же методы, та же санкция сверху. Различить контроль над слоем и террор против населения можно — это разные функции, и десятая глава объяснит, почему их отождествление в 1956 году стало механизмом самозащиты слоя. Но нельзя делать вид, что они исполнялись разными руками. Они исполнялись одними.

И внутри слоя контроль был произвольным. Ванников был арестован без вины; тысячи директоров, наркомов, секретарей обкомов были расстреляны в 1937–1938 годах не за невыполнение плана, а по спискам, и результат их не спас. Масштаб известен по докладу 1956 года: из ста тридцати девяти членов и кандидатов ЦК, избранных XVII съездом в 1934 году, арестованы и в большинстве расстреляны девяносто восемь; из тысячи девятисот шестидесяти шести делегатов съезда — тысяча сто восемь. Семьдесят процентов высшего слоя было уничтожено за два года — не за результат, а безотносительно к нему.

Это ставит вопрос, который нельзя обойти: если крайняя мера применялась безотносительно к результату, была ли она ограничителем — или только террором, случайно задевавшим и слой? Ответ, который даёт материал, неудобен для обеих сторон спора. Мера была и тем и другим. Как террор она уничтожала без разбора. Как ограничитель она делала положение в слое необусловленным ничем, кроме воли верхней инстанции, — и тем самым абсолютно обусловленным: никто не мог считать своё место своим. Ванников, освобождённый через месяц после ареста, — не исключение из террора, а его изнанка: та же воля, что арестовала без причины, освободила по причине. Слой, живущий в таком режиме, не имеет ни одного из четырёх признаков сословия — и не имеет также ни одного признака правового состояния. Это служилое состояние в его самой страшной форме, и именно из этой формы слой выйдет в 1953 году, не заменив её никакой другой. Крайняя мера, применявшаяся к номенклатуре наравне с прочими, применялась к ней и без основания — это одна и та же мера. Служилое состояние слоя тридцатых годов держалось на страхе, и страх этот был обоснован. Между «положение обусловлено результатом» и «положение обусловлено произволом» проходила граница, которую сам слой видел не всегда.

Всё это — правда, и всё это не отменяет того, что слой строил. Между 1929 и 1941 годами промышленное производство выросло в несколько раз; между 1941 и 1945-м было эвакуировано полторы тысячи предприятий, и промышленность на новом месте дала больше, чем на старом; в 1949 году решена атомная задача. Управляющий слой, который это сделал, состоял из людей, живших под постоянной угрозой ареста и располагавших привилегиями, за которые эта угроза была ценой. Это устройство не заслуживает ни восхищения, ни оправдания. Оно заслуживает понимания, потому что то, что пришло ему на смену, не было лучше, — оно было хуже, и хуже по устройству.

Землячка

Есть ещё одно, что удерживало слой в служилом состоянии, и это не механизм, а человек, — и потому оно исчезнет вместе с человеком.

Розалия Землячка с 1939 года возглавляла Комиссию советского контроля, затем была заместителем председателя Совнаркома по контролю; в партии — с 1896 года, участница Крымской операции 1920 года, о которой в этой книге не будет сказано ничего смягчающего. Умерла двадцать первого января 1947 года. За полвека во власти она не нажила ничего, кроме места в Кремлёвской стене: квартира служебная, дача казённая, имущества — по описи — на несколько сотен рублей.

Я привожу её не как образец — она им не была, — а как датировку. Пока такие люди занимали контрольные посты, отсутствующий институт восполнялся их личным качеством: контролёр, которого нельзя купить, потому что ему ничего не нужно, работает непрерывно и бесплатно. Принуждение требует аппарата и ежедневного усилия. Личная неподкупность не требует ничего — и не воспроизводится. Её смерть означала, что восполнять стало нечем; а ограничитель, который работал бы сам, без чьей-либо личной честности, отменили пятнадцатью годами раньше.

Первые признаки

К концу войны конструкция начала подавать признаки того, что произойдёт с ней через десять лет, и их стоит зафиксировать, потому что они показывают: инверсия 1953 года не возникла из ничего.

Трофейное дело 1946–1948 годов: расследование вывоза из Германии имущества частью высшего командного состава — генералами Крюковым, Телегиным, Сидневым и другими; коснулось оно и маршала Жукова, чьё дело было переведено в партийную плоскость. Протоколы обысков и допросов по этому делу опубликованы в 1993 году в первом выпуске сборника «Военные архивы России», и перечни изъятого в них — мебель гарнитурами, картины десятками, ткани километрами — приводятся здесь исключительно как документ, без оценки лиц: заслуги этих людей перед страной установлены не менее документально. Государство ответило на дело селекцией: Крюков и Телегин арестованы, Сиднев осуждён, Жуков отправлен командовать округом. Контроль ещё действовал. Но масштаб описей говорил о том, что положение в слое начало восприниматься как источник, а не как условие: люди, пять лет рисковавшие собой, увидели в Германии то, чего у них никогда не было, и взяли — не для дела, а для себя. Это первый документированный сигнал того, что интерес слоя начал отделяться от функции.

Суды чести 1947 года: постановление ЦК и Совета Министров от двадцать восьмого марта учредило в министерствах и ведомствах суды чести для рассмотрения «антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков» руководящих работников — вместо уголовного преследования. Задуманы они были как инструмент давления. Но по устройству это был собственный суд слоя — тот самый решающий признак сословия, — созданный самой верхней инстанцией как средство изъять проступки руководящих работников из общего правового поля. Инстанция, державшая слой под контролем, сама начала строить для него отдельную юрисдикцию.

Наконец, 1952 год. Осенью, к XIX съезду, были приняты три решения, которые вместе задают вектор: Политбюро из одиннадцати человек заменено Президиумом из двадцати пяти, с введением в него новых людей из регионов и ведомств; перечень обязанностей члена партии в новом Уставе расширен; и — по данным закрытых документов, о которых сохранились свидетельства, — денежное довольствие партийных и советских работников было снижено с обоснованием, что рост доходов населения при снижении цен делает разрыв политически недопустимым. По деньгам, по уставу, по составу — три решения за полгода. Каждое по отдельности ничего не доказывает. Вместе они выглядят как попытка верхней инстанции удержать слой в служилом состоянии институционально, а не только персонально, — попытка, о которой подробнее в восьмой главе.

В марте 1953 года всё это было разобрано в течение нескольких дней. И главное здесь — не отмена, а скорость. Так быстро отменяют только то, что прочитано точно и отвергнуто единодушно.

Что удерживало и что нет

Итог главы должен быть точным, потому что от него зависит понимание всего последующего.

Управляющий слой 1929–1945 годов имел привилегии и оставался служилым. Совмещение обеспечивалось тем, что привилегия была обусловлена результатом, а результат проверялся извне — реестром, каналом, компроматом, ротацией и крайней мерой, — при верхней инстанции, которая всем этим распоряжалась и которой результат был нужен. Ни один из пяти механизмов не был правом или процедурой; все были инструментами в одних руках. Экономический ограничитель — партмаксимум — был снят в 1932 году, и это означало, что материальный интерес слоя сложился за двадцать лет до того, как были сняты остальные: последующее снятие работало уже против существующего интереса, а не в его отсутствие.

Цена этого устройства — террор, произвол внутри слоя, зависимость всего от одного человека. Достижение — промышленность, война, атомная задача. Обе стороны реальны; спорить о балансе между ними — не предмет книги. Предмет — то, что конструкция удерживала слой в служилом состоянии и что удерживала она его не результатом самим по себе, а тем, что результат проверялся инстанцией, стоящей над слоем.

Как эта инстанция была устроена и почему она держалась на одном условии, которого сама не умела воспроизводить, — следующая часть. Она начинается там, где положено начинать разбор любой конструкции власти: с вопроса о том, кто решает, кто существует в качестве кандидата.