Глава 7. Россия без собственного институционального голоса

Первого октября 1950 года, через час после оглашения приговора, в Ленинграде были расстреляны шесть человек: Алексей Кузнецов — секретарь ЦК ВКП(б) в 1946–1949 годах, Николай Вознесенский — председатель Госплана и заместитель председателя Совета Министров СССР, Михаил Родионов — председатель Совета Министров РСФСР, Пётр Попков — первый секретарь Ленинградского обкома и горкома, Яков Капустин — второй секретарь горкома, Пётр Лазутин — председатель Ленгорисполкома. Смертная казнь, отменённая в мае 1947 года, была восстановлена указом двенадцатого января 1950-го — за девять месяцев до приговора и, по мнению большинства исследователей, ради него.

Среди обвинений, предъявленных группе, было одно, которого не найти ни в одном другом деле сталинского времени: намерение создать Коммунистическую партию РСФСР с центром в Ленинграде и перенести туда правительство Российской Федерации. Обвинение фигурировало в постановлении Политбюро от пятнадцатого февраля 1949 года в смягчённой форме — «противопоставление ленинградской организации Центральному Комитету» — и в полной форме в материалах следствия. Что касается фактической стороны: в сентябре 1947 года Родионов направил в ЦК записку с предложением образовать Бюро ЦК по РСФСР для руководства российскими областями, — документ сохранился. Дальше предложения дело, по всем данным, не пошло.

Из пятнадцати союзных республик четырнадцать имели собственные компартии, академии наук, органы безопасности, столицы, отдельные от союзной. Российская Федерация — крупнейшая, с половиной населения и двумя третями промышленности — не имела ни компартии, ни академии, ни КГБ, ни столицы, отдельной от союзной; её Совет Министров возглавлял человек рангом ниже союзного министра. Это обычно описывают как парадокс или как проявление «имперского» устройства, в котором Россия растворена в целом. Описание неточно. Отсутствие у России собственного институционального голоса не было ни парадоксом, ни недосмотром. Оно было несущей конструкцией — и разобраться в ней нужно потому, что в 1990 году, когда голос появился, Союз просуществовал восемнадцать месяцев.

Что здесь не объясняет

Прежде чем объяснять, нужно исключить объяснение, которое напрашивается первым и в этой книге запрещено: этническое. Отсутствие у России голоса нередко толкуют как результат «нерусского» характера верхушки — с перечислением фамилий Политбюро — либо, наоборот, как проявление русского имперского сознания, которому не нужен отдельный институт, потому что вся страна и так его. Оба толкования не работают по одной причине: они не предсказывают ни 1949 года, ни 1966-го, ни 1990-го. Люди, уничтожившие ленинградскую группу, и люди, в неё входившие, были одного происхождения; Бюро по РСФСР создал и упразднил один и тот же слой с тем же составом; Компартию РСФСР в 1990 году создавали те же секретари обкомов, которые в 1966-м голосовали за упразднение Бюро. Ни этническое происхождение, ни этническое сознание не меняли поведения — менялось положение относительно реестра. Клановый анализ здесь объясняет; этнический — нет, и потому в этой главе его не будет.

Второе, что нужно исключить, — объяснение недосмотром. К 1989 году в РСФСР жило сто сорок семь миллионов из двухсот восьмидесяти семи, то есть половина населения Союза; на её территории производилось около шестидесяти процентов промышленной продукции; её партийная организация насчитывала больше половины членов КПСС. Институт такого масштаба не забывают создать. Его не создают — потому что знают, что он сделает.

Реестр и второй реестр

Шестая глава установила, что советская конструкция контроля держалась на реестре: кадровом учёте, определявшем, кто существует в качестве кандидата на должность. Реестр был один. В этом было его свойство, и свойство это надо сформулировать прямо: единый реестр означал, что во всей стране существует одна инстанция, решающая, кто может занимать должности, — и одна очередь к ней.

Республиканские компартии этому не противоречили. Они вели собственный учёт, но их первые секретари, секретари обкомов и министры входили в номенклатуру ЦК ВКП(б) и утверждались в Москве; республиканский реестр был филиалом союзного, не конкурентом. Республика могла иметь голос, потому что голос этот не создавал второй очереди: он входил в единую.

Россия — не могла. И не потому, что она была «имперским ядром» или «государствообразующей нацией» — этих понятий в сталинской конструкции не существовало, — а по арифметике. Российская партийная организация составляла больше половины всей партии. Компартия РСФСР с собственным ЦК и первым секретарём имела бы под своим контролем больше половины номенклатуры страны. Её реестр не был бы филиалом — он был бы вторым реестром, сопоставимым с первым, и всякий, кто его возглавил, стал бы второй инстанцией, решающей, кто существует. В конструкции, которая держалась на монополии одного реестра, второй реестр был не административным неудобством, а угрозой существованию.

Именно поэтому предложение Родионова о Бюро ЦК по РСФСР — административное, скромное, не выходившее за рамки того, что было у других республик, — было прочитано наверху как то, чем оно было по устройству: как первый шаг к второму реестру. И именно поэтому оно стало не поводом для обсуждения, а составом преступления.

Кто держал реестр в 1946–1949 годах

Здесь нужно назвать то, что придаёт делу его институциональный смысл и что обычно остаётся за рамками рассказа о «ленинградцах».

В марте 1946 года Алексей Кузнецов, до того первый секретарь Ленинградского обкома, был переведён в Москву секретарём ЦК и поставлен во главе Управления кадров ЦК — то есть реестра. Он сменил на этом участке Георгия Маленкова, который вёл кадровый учёт с 1934 года и в мае 1946-го был выведен из Секретариата. Одновременно Кузнецов получил надзор за органами государственной безопасности по линии ЦК. Три года — с весны 1946-го до начала 1949-го — реестр вёл ленинградец, и через реестр ленинградцы выдвигались на должности по всей стране: Родионов — председателем правительства РСФСР, Вознесенский — первым заместителем председателя Совета Министров СССР, десятки других — секретарями обкомов, заместителями министров, руководителями ведомств.

В июле 1948 года Маленков был возвращён в Секретариат. Через полгода — февраль 1949-го — постановление Политбюро о «ленинградском деле»; Кузнецов снят и направлен на учёбу, затем арестован. Управление кадров вернулось к Маленкову.

Борьба за реестр между двумя группами — маленковской и ленинградской — документирована лучше, чем любая версия о «русской партии» или «заговоре»: даты перемещений, составы секретариата, списки выдвиженцев. Она объясняет то, чего не объясняет ни одна политическая версия: масштаб чистки. Из ленинградской организации было снято с должностей около двух тысяч человек; репрессиям подверглись, по разным подсчётам, более двухсот их родственников; ленинградские выдвиженцы были сняты в Крыму, Пскове, Новгороде, Ярославле, Мурманске, Горьком, в союзных министерствах. Уничтожалась не идея — уничтожался список: все, кто был выдвинут через реестр в те три года, когда его вёл не Маленков. Это не месть и не паранойя, а очистка учёта от конкурирующей очереди.

Одно свидетельство стоит привести именно как свидетельство, а не как факт. Микоян в воспоминаниях писал, что Сталин в 1948 году называл Кузнецова возможным преемником на посту генерального секретаря, а Вознесенского — на посту главы правительства. Это источник четвёртого уровня, изложенный заинтересованным участником через много лет; документального подтверждения нет. Но если это правда, дело замыкается на восьмую главу: человек, названный преемником, автоматически становился вторым центром, а второй центр в этой конструкции был несовместим с существованием первого — и был уничтожен вместе с реестром, который вёл.

Что доказано и что сконструировано

Здесь необходимо применить стандарт, объявленный в десятой главе, потому что «ленинградское дело» — образцовый случай, в котором заинтересованы обе стороны.

Обвинение 1949–1950 годов: антипартийная группа, противопоставление Ленинграда ЦК, фальсификация выборов на городской партконференции в декабре 1948 года, самовольное проведение всесоюзной оптовой ярмарки в январе 1949-го, утрата секретных документов в Госплане, — и, на следствии, измена и шпионаж. Реабилитация тридцатого апреля 1954 года: все обвинения сфабрикованы Абакумовым и его аппаратом по указанию Маленкова и Берии; осуждённые невиновны полностью.

Оба документа составлены заинтересованной стороной с процессуальной целью. Обвинение служило устранению группы; реабилитация — устранению Абакумова, расстрелянного через восемь месяцев, и компрометации Маленкова, отстранённого через девять. Ни один из них не является установлением факта. Что устанавливается независимо: ярмарка была проведена без санкции Совета Министров СССР, и постановление о её проведении подписал Родионов; фальсификация подсчёта на конференции подтверждена документами счётной комиссии; записка о Бюро по РСФСР существовала. Измена, шпионаж, заговор — не подтверждены ничем, кроме показаний, полученных под пытками, и признаны сфабрикованными по совокупности материалов.

Опровержение фальсификации не есть доказательство обратного тезиса. То, что ленинградцы не были шпионами, не означает, что они не строили второй реестр. Они его строили — не как заговор, а как обычную практику выдвижения своих, которую вела каждая группа, державшая учёт. Разница была в масштабе: их группа сидела в самом реестре и опиралась на самую большую организацию страны. Их уничтожили не за то, что они сделали что-то недопустимое, а за то, что делали допустимое из положения, в котором это становилось угрозой. Это институциональное, а не моральное различие, и в нём ответ на вопрос, почему у России не было голоса: любой институт, говоривший от имени России, по арифметике становился вторым реестром.

1956–1966: попытка и откат

Хрущёв, придя к власти, попробовал дать России то, чего у неё не было, — и результат этой попытки подтверждает устройство.

В феврале 1956 года, на XX съезде, было образовано Бюро ЦК КПСС по РСФСР — то самое, которое предлагал Родионов. Председателем стал сам Хрущёв как первый секретарь ЦК; заместителем — один из секретарей ЦК. Бюро ведало российскими областями, кадрами, хозяйством; в РСФСР были созданы собственные министерства внутренних дел, культуры, образования, собственный Союз писателей. Голос появился — но при одном условии: возглавлял его человек, одновременно возглавлявший союзный реестр. Второй реестр был создан так, чтобы не быть вторым.

В апреле 1966 года, на XXIII съезде, — том самом, что отменил нормы обновления, — Бюро ЦК по РСФСР было упразднено. Российские министерства были частью влиты в союзные, частью понижены. Обоснование — «параллелизм в работе». Слой, который в 1964 году снял Хрущёва и в 1966-м отменил ротацию, тем же съездом устранил единственный институт, который мог бы стать точкой сборки альтернативного реестра. Логика та же, что в 1949 году, — без расстрелов, потому что после 1957 года расстрелов не было, но с тем же результатом.

1990: голос появляется

Девятнадцатого–двадцать третьего июня 1990 года в Москве прошла Российская партийная конференция — две тысячи семьсот шестьдесят восемь делегатов, — объявившая себя учредительным съездом Коммунистической партии РСФСР. Двадцать второго июня первым секретарём избран Иван Полозков, первый секретарь Краснодарского крайкома. Партия была создана вопреки желанию Горбачёва и большинства союзного руководства — созданием её занялись те, кого принято называть консерваторами: руководители российских обкомов, недовольные перестройкой.

Двенадцатого июня — за неделю до конференции — Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о суверенитете, а двадцать девятого мая избрал председателем Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина. Российский голос появился одновременно в двух формах — партийной и государственной, — враждебных друг другу и обе враждебных союзному центру.

Второй реестр возник. Впервые с 1949 года в стране существовала собственная российская партийная номенклатура, отдельная от союзной, и собственный российский государственный аппарат, объявивший верховенство над союзным. Союзный центр перестал существовать через восемнадцать месяцев. Вся сила формально оставалась при нём: армия, органы, связь, границы, валюта. Не хватало одного — монополии на то, кто существует в качестве кандидата.

Это та же арифметика, что в апреле 1939 года стоила Ежову одних суток, — в масштабе государства и с растяжкой на полтора года. Тот, кто теряет реестр, теряет всё, что реестр удерживал.

Чей это был голос

Закончить главу нужно различением, без которого её выводы будут прочитаны неверно.

Отсутствие у России институционального голоса было защитой единого реестра — то есть защитой конструкции, удерживавшей слой в служилом состоянии. Пока реестр был один, никто внутри слоя не мог создать себе отдельной очереди. Цена этого — Россия как политический субъект не существовала: её интересы представлял союзный центр, и представлял постольку, поскольку они совпадали с интересами целого. В 1949 году эта конструкция уничтожила людей, которые попытались — по служебной надобности, не по замыслу — создать российский институт. В 1966-м она устранила такой институт без крови. В 1990-м она рухнула, и голос появился.

Но голос, который появился, не был голосом России. Он был голосом слоя, говорившего от её имени. Компартия РСФСР Полозкова представляла российских секретарей обкомов, для которых суверенитет означал собственный реестр. Съезд народных депутатов РСФСР и его председатель представляли новый российский центр, для которого суверенитет означал контроль над активами на территории — и это было записано в законах октября 1990 года о собственности и о действии союзных актов. Российское население, у которого спросили в марте 1991 года, высказалось за Союз семьюдесятью одним процентом. Оно не было ни в той, ни в другой очереди.

Историческая Россия и российский институциональный голос — разные вещи, и 1990 год показал это резче, чем что-либо. Первая существовала без второго семьдесят лет и, судя по 1918 году, могла существовать без государства вообще. Второй, появившись, за полтора года ликвидировал государство — потому что принадлежал не ей, а тем, кто научился говорить от её имени и не имел над собой никого, кто мог бы это оспорить.

Остаётся понять, почему верхняя инстанция, столь последовательно уничтожавшая всякий второй центр, не сумела создать себе преемника, — и почему это было не её ошибкой, а свойством конструкции, в которой любой названный преемник становился вторым центром.