Глава 8. Преемник, которого система не могла воспроизвести

Пятого апреля 1797 года, в день своей коронации, Павел I обнародовал Акт о престолонаследии. Документ устанавливал порядок перехода престола по прямой мужской нисходящей линии, по праву первородства, с переходом к женским линиям лишь по пресечении мужских, и запрещал государю изменять этот порядок по своему усмотрению. Восемнадцатый век, в котором престол переходил по завещанию, по гвардейскому перевороту и по дворцовому сговору — шесть из восьми царствований после Петра начались не по закону, — был закрыт одним актом. Следующие сто двадцать лет власть переходила по процедуре: от отца к сыну, от брата к брату, по установленному порядку, который не зависел ни от воли умирающего, ни от соотношения сил в день его смерти.

В 1906 году этот порядок вошёл в Основные государственные законы отдельной главой — статьи с двадцать пятой по тридцать девятую. Верховная власть была описана. Её носитель, порядок его замещения, условия регентства, присяга при вступлении — всё существовало на бумаге до того, как понадобилось, и потому в момент, когда понадобилось, не подлежало обсуждению.

Третья глава установила, что это свойство — процедура замещения — было одним из четырёх, сделавших возможной реформу 1861 года: ограничитель, стоящий над сословием, переживал своего носителя, потому что порядок его воспроизводства был записан. Настоящая глава о том, что произошло с верхней инстанцией советской конструкции, у которой этого свойства не было, — и почему его не было не по недосмотру, а по устройству.

Должность, которой не существовало

Устав ВКП(б), действовавший в 1952 году, не знал должности генерального секретаря. Он знал Центральный комитет, избираемый съездом, Политбюро, Оргбюро и Секретариат, избираемые пленумом ЦК, и секретарей ЦК — несколько человек, ведающих текущей работой. Генеральный секретарь был одним из них, и когда в апреле 1922 года Пленум ЦК впервые избрал на эту должность Сталина, она понималась как административная: заведующий аппаратом.

Ленин, единственный до того носитель верхней функции, не занимал вообще никакой партийной должности, кроме членства в Политбюро; его положение не описывалось ничем. Когда в декабре 1922 года он оказался недееспособен, выяснилось, что никакой процедуры для этого случая не существует: «Письмо к съезду», продиктованное им с двадцать третьего декабря по четвёртое января, было попыткой создать процедуру задним числом — оценить возможных преемников и предложить съезду переместить Сталина с должности генерального секретаря. Письмо было зачитано на XIII съезде по делегациям и не исполнено. Первая передача верхней власти в советской конструкции прошла не по процедуре, а по соотношению сил между людьми, оказавшимися рядом с умирающим, и заняла пять лет борьбы.

К концу тридцатых годов верхняя функция была одна и принадлежала одному человеку. Она включала распоряжение всеми пятью механизмами шестой главы — реестром, каналом, компроматом, ротацией и крайней мерой — и не была описана нигде. Сталин был генеральным секретарём, затем — с мая 1941 года — председателем Совнаркома, с 1941-го — председателем ГКО и Верховным главнокомандующим, с 1945-го — генералиссимусом. Ни одна из этих должностей не описывала функции. Функция принадлежала не должности, а человеку; должности были её одеждой.

Из этого следовало то, что стоит сформулировать как теорему. Функция, которая не описана, не имеет процедуры передачи, потому что передавать нечего: нет должности, которую можно освободить и занять. Она может только исчезнуть вместе с носителем — и быть заново собрана теми, кто останется, по соотношению сил между ними.

Почему её нельзя было описать

Здесь напрашивается объяснение личными свойствами — Сталин не хотел преемника, потому что боялся, — и от него нужно отказаться не потому, что оно ложно, а потому, что недостаточно. Институциональная причина глубже, и она связана с предыдущей главой.

Конструкция держалась на монополии одного реестра и уничтожала всякий второй центр — это установлено на ленинградском деле. Описанный преемник и есть второй центр. Человек, о котором известно, что он займёт верхнюю функцию после смерти носителя, немедленно становится точкой сборки для всех, кому нужно обеспечить положение при следующем правлении; к нему выстраивается очередь; он начинает — не по замыслу, а по устройству — вести собственный реестр. Так было с Кировым, вокруг которого группировались недовольные к 1934 году; так, по свидетельству Микояна, было с Кузнецовым в 1948-м. Каждый, кого называли преемником, становился угрозой, и с каждым конструкция поступала так, как поступала с угрозой.

Это не паранойя одного человека. Это свойство любой конструкции, в которой верхняя функция не описана: описать преемника — значит создать второй центр; не описать — значит оставить передачу на произвол. Самодержавие вышло из этой ловушки Актом 1797 года, который описал не преемника, а порядок: наследник известен заранее, но известен по закону, а не по выбору, и потому не является ничьим ставленником. Советская конструкция такого акта создать не могла, потому что не могла признать существование функции, которую он должен был описывать: официальная доктрина знала коллективное руководство партии, а не единоличную верхнюю инстанцию, и записать в устав порядок замещения вождя означало бы признать, что вождь есть.

Функция, которую нельзя признать, не может быть описана. Функция, которую нельзя описать, не может быть передана. Это и есть причина, по которой инверсия 1953 года прошла за несколько дней: ограничитель, стоявший над слоем, не имел никакого существования, кроме личного, и умер вместе с носителем.

Должность, которая исчезла из Устава

Есть деталь, которая подтверждает теорему лучше любого рассуждения. Устав, принятый XIX съездом в октябре 1952 года, не содержал должности генерального секретаря вовсе. Сталин был перечислен среди секретарей ЦК — одним из десяти. Должность, существовавшая с 1922 года, не была отменена особым решением; она просто не была упомянута, и с 1952 по 1966 год её формально не существовало: Хрущёв в сентябре 1953-го был избран «первым секретарём», и это название, введённое без изменения Устава, продержалось до XXIII съезда, восстановившего прежнее.

Верхняя функция в 1952 году не только не была описана — она лишилась и той одежды, которую носила тридцать лет. Человек, обладавший всей полнотой власти в стране, по документам был одним из десяти секретарей. Если бы кто-нибудь захотел найти в Уставе основание для его полномочий, он не нашёл бы ничего. И следовательно, не нашёл бы и того, кому они переходят.

Счёт передач верхней власти в советской конструкции таков. 1924 год — по итогам пятилетней борьбы в Политбюро. 1953-й — за сорок минут заседания до смерти носителя. 1964-й — решением Президиума, оформленным пленумом. 1982-й, 1984-й, 1985-й — соглашением в Политбюро в течение суток после смерти предыдущего. Шесть передач за шестьдесят лет, ни одной по записанной процедуре, каждая — по соотношению сил между присутствующими. Самодержавие за сто двадцать лет после Акта 1797 года провело семь передач, и все семь — по нему; единственное отклонение, декабрь 1825 года, было вызвано неопубликованным отречением Константина, то есть нарушением процедуры, а не её отсутствием, и обошлось стране в один день восстания, а не в пять лет борьбы.

1952: попытка

Это не значит, что попытки не было. Она была, и её нужно прочитать по документам, а не по мемуарам.

Пятого–четырнадцатого октября 1952 года прошёл XIX съезд — первый за тринадцать лет. Съезд принял новый Устав. Политбюро из одиннадцати человек было заменено Президиумом ЦК из двадцати пяти членов и одиннадцати кандидатов; Секретариат расширен до десяти секретарей. В Президиум вошли люди, до того не входившие в высший круг: Брежнев, Первухин, Сабуров, Пономаренко, Малышев, Игнатьев, Кузнецов — руководители регионов, ведомств, отраслей, в большинстве своём на десять–двадцать лет моложе старого Политбюро. На пленуме шестнадцатого октября, по свидетельству нескольких участников, Сталин подверг резкой критике Молотова и Микояна — старейших членов руководства — и, по воспоминаниям Симонова, просил освободить его от обязанностей секретаря ЦК, что пленум отклонил.

Тот же 1952 год — снижение денежного довольствия партийных и советских работников, обоснованное политической недопустимостью разрыва с населением; расширенный перечень обязанностей члена партии в Уставе; и — в марте 1953-го — план очередной реорганизации ведомств, оставшийся неисполненным.

Что это было по устройству, можно только реконструировать, и я обозначаю реконструкцию как таковую. Расширение Президиума до двадцати пяти при одновременном создании внеуставного Бюро из девяти означало, что верхняя функция выводится из-под старого круга и распределяется по большему числу людей, не входящих в него. Введение новых, молодых, ведомственных — формирование слоя, из которого может быть собрана коллективная замена. Удар по Молотову и Микояну — демонстрация, что старый круг не является наследником. Снижение довольствия — сигнал, что положение слоя остаётся обусловленным. Всё вместе выглядит как попытка сделать то, чего конструкция сделать не умела: заменить персональный ограничитель институциональным — не преемником, а составом.

Попытка не могла удаться — и не потому, что была плохо задумана, а потому, что противоречила той же теореме. Расширенный Президиум не был описанным институтом: его полномочия не были определены, его отношение к Бюро — тоже, и он существовал ровно постольку, поскольку его создал носитель функции. Умри носитель — и состав Президиума становился вопросом соотношения сил между теми, кто в нём остался. Именно это и произошло.

Пятое марта

Первого марта 1953 года Сталина нашли на полу Ближней дачи после инсульта. Четыре дня руководство знало, что он умирает. Пятого марта в двадцать часов в Кремле открылось совместное заседание Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета; в двадцать часов сорок минут оно закрылось. В двадцать один пятьдесят Сталин умер.

За сорок минут Президиум был сокращён с двадцати пяти до одиннадцати — включая умирающего, — кандидаты с одиннадцати до четырёх, Секретариат с десяти до шести. Из Президиума выведены все, кого ввёл XIX съезд, кроме Первухина и Сабурова; Бюро упразднено как внеуставное. Маленков — председатель Совета Министров, Берия — первый заместитель и министр объединённого МВД, Молотов — министр иностранных дел, Булганин — военный министр, Ворошилов — председатель Президиума Верховного Совета, Хрущёв — сосредоточен на работе в Секретариате. Все решения XIX съезда, касавшиеся состава, были отменены; из решений, касавшихся довольствия, — тоже.

Заговора это не доказывает, и девятая глава об этом сказала. Доказывает другое, и это относится к настоящей главе: передача верхней функции произошла без всякой процедуры, по соглашению людей, оказавшихся в Кремле в день смерти носителя, — точно так, как в 1924 году, только быстрее, потому что участники учились тридцать лет. Функция была собрана заново из обломков и распределена между пятью людьми по соотношению сил между ними. Ни один из них не получил её целиком, потому что целиком она не была описана и передаваться не могла. Каждый получил инструмент: один — правительство, другой — органы, третий — армию, четвёртый — аппарат.

Инструменты, разобранные по рукам, перестали быть системой. Реестр без канала не знал, кого назначать. Канал без носителя не существовал. Компромат без монополии на активацию стал оружием в борьбе между теми, кто его держал, и был уничтожен, чтобы не стать оружием против них. Крайняя мера, применённая друг к другу — к Берии, к Абакумову, — стала невозможной после того, как применившие её убедились, что она может быть применена и к ним. Ротация осталась волей первого секретаря — до тех пор, пока первый секретарь не попытался записать её в Устав.

Пять механизмов держались на одном условии — на существовании инстанции, которая всеми пятью распоряжается. Инстанция не пережила носителя, потому что не имела описания. Пятого марта 1953 года условие перестало существовать за семьдесят минут до его смерти.

Что это значит для книги

Здесь сходятся две линии, которые до сих пор шли рядом.

Дворянская конструкция держалась на верхней инстанции, стоящей над сословием, и эта инстанция была описана — Актом 1797 года, Основными законами 1906-го. Поэтому она пережила своих носителей, и в 1861 году её носитель смог провести реформу против сословия, а в 1881-м реформа пережила его самого. Ограничитель был институтом.

Советская конструкция держалась на верхней инстанции, стоящей над слоем, и эта инстанция описана не была — потому что не могла быть признана и потому что всякое её описание создавало второй центр. Поэтому она не пережила носителя. Слой, оставшийся без ограничителя, снял за четыре года всё, что его ограничивало, и к 1966 году над ним не стояло ничего.

Разница не в людях и не в идеологии. Она в том, было ли у ограничителя существование, отдельное от человека. У самодержавия — было; это и позволило ему пережить и Ростовцева, и Милютина, и Александра II. У верхней советской инстанции — не было; это и позволило слою собрать её заново из обломков в собственных интересах за сорок минут.

Отсюда общий вывод, который станет одним из оснований эпилога: ограничитель, не имеющий процедуры замещения, — не институт, а обстоятельство. Он действует, пока действует человек, и снимается вместе с ним. Конструкция, полагающаяся на такой ограничитель, полагается на биологию. Русская история проверила это дважды: один раз с положительным результатом — когда процедура была, — и один раз с отрицательным.

Дальше — четвёртая часть: что именно и в каком порядке снял слой, оставшись без ограничителя, в те пять лет, которые в этой книге названы точкой инверсии.