Глава 9. 1953: контролёр обезглавлен

Вечером пятого марта 1953 года в Кремле шло совместное заседание Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета. По протоколу оно началось в двадцать часов и закончилось в двадцать часов сорок минут. Официально объявленное время смерти Сталина — двадцать один пятьдесят.

Полноту власти в стране перераспределили за семьдесят минут до того, как её носителя признали умершим, — и сорока минут на это хватило.

Тем же заседанием Президиум ЦК был сокращён с двадцати пяти членов до одиннадцати — включая умирающего, — число кандидатов с одиннадцати до четырёх; Секретариат — с десяти секретарей до шести. Маленков стал председателем Совета Министров, Берия — его первым заместителем и министром объединённого МВД, куда влилось МГБ. Бюро Президиума, созданное в октябре 1952 года как внеуставной орган, было упразднено как внеуставное.

Заговора это не доказывает: состояние умирающего было известно с первого марта, и подготовить решения за четыре дня могли люди, ни о чём не сговаривавшиеся заранее. Доказывает другое: подготовку завершили до наступления события, ради которого готовились, и завершили её в определённом направлении. Решения XIX съезда — расширенный Президиум, введение в высший орган новых людей из регионов и ведомств, пересмотр состава Секретариата — были отменены на первом же заседании после смерти того, кто их провёл. Так быстро отменяют только то, что прочитано точно и отвергнуто единодушно.

С этого вечера начинается то, что в этой книге называется точкой инверсии. Пять лет, за которые механизмы, удерживавшие управляющий слой в служилом состоянии, были сняты один за другим. Ни один из них не был отменён законом, потому что ни один не существовал в законе. Ни один не был заменён другим. И порядок, в котором их снимали, определялся не логикой реформы, а тем, какую опасность каждый из них представлял для самого слоя.

Что снимали первым

Первым сняли то, что давало персональный риск. Это была не отмена на бумаге, а физическая работа, и шла она в три движения.

Первое движение — обезглавливание. О нём сказано в шестой главе: двадцать шестое июня, декабрьский процесс, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик, Влодзимирский; Рюмин в июле 1954-го, Абакумов в декабре. Здесь достаточно повторить существенное: уничтожалось не одно окружение, а руководящий слой органов целиком, из всех враждовавших между собой групп, — то есть мишенью была функция, а не клан.

Второе движение — понижение института. Первого сентября 1953 года указом Президиума Верховного Совета упразднено Особое совещание при министре внутренних дел — внесудебный орган, существовавший с 1934 года. Тринадцатого марта 1954 года из МВД выделен Комитет государственной безопасности — не министерство, а комитет при Совете Министров, ведомство второго ранга, председатель которого не входил в правительство на правах министра. Это было понижение не по объёму функций — функции остались, — а по положению в иерархии: орган, прежде равный партийному аппарату по весу, был поставлен ниже его.

Третье движение — кадровая селекция, и она заняла три года. Иван Серов, возглавивший КГБ при его создании, провёл через ведомство планомерный перебор ветеранского корпуса. Итог подведён им самим: в справке к июньскому пленуму ЦК 1957 года — свыше восемнадцати тысяч уволенных, из них более двух тысяч трёхсот за нарушения законности и злоупотребления, сорок человек лишены генеральских званий.

Стоит остановиться на формулировке, по которой шло увольнение, потому что она объясняет, как это работало. Основанием служило «нарушение социалистической законности в 1937–1938 годах». Через массовые операции тех лет прошёл практически весь оперативный состав, служивший тогда; предъявить формулу можно было почти любому довоенному ветерану. Обвинение, применимое к каждому, не измеряет вину отдельного человека. Зато оно безупречно работает как инструмент отбора: решение принимается не на уровне обвинения, а на уровне выбора — против кого его активировать. Вопрос перестаёт звучать как «виновен ли этот человек» и начинает звучать как «выбран ли этот человек». К этому механизму придётся вернуться в следующей главе, потому что на нём держалась вся ревизия прошлого; здесь достаточно зафиксировать, что за три года из ведомства был выведен слой людей, помнивших органы автономным субъектом.

Параллельно шла работа с архивом. По публикациям на основе рассекреченных документов, в 1954–1955 годах из оперативных архивов изымались и уничтожались компрометирующие материалы, вводилась норма временного хранения с последующим уничтожением; счёт шёл на миллионы единиц учёта. Точную цифру я не привожу, потому что опубликованные оценки расходятся, и ни одна из них не сопровождается описью. Достаточно принципа: материал, которого нет, активировать нельзя. Третий из пяти механизмов — компромат при монопольном праве активации сверху — был не передан в другие руки, а ликвидирован физически.

Порядок, которого не было в законе

Теперь о том, что установилось на месте снятого, потому что здесь обычно возражают: на смену произволу пришла законность.

Возражение верно — по отношению к населению. Двадцать четвёртого мая 1955 года утверждено Положение о прокурорском надзоре, восстановившее прокуратуре право надзирать за следствием органов госбезопасности. В 1958 году приняты Основы уголовного законодательства, отменившие внесудебное преследование и объективное вменение. Массовые репрессии прекратились, лагерная система была сокращена в разы, миллионы вернулись домой. Всё это правда, и всё это относится к тому, как государство обращалось с гражданами.

По отношению к управляющему слою установился другой порядок, и он был не законом, а практикой: работник, включённый в номенклатурный реестр, не мог стать объектом оперативной разработки без санкции соответствующего партийного органа. Оперативная работа по членам и кандидатам ЦК, секретарям обкомов, руководителям ведомств была запрещена вовсе; по нижестоящим — обусловлена разрешением партийного комитета, в номенклатуру которого входила должность.

Норму эту в опубликованном законодательстве не найти, и это принципиально: она существовала как внутриведомственная инструкция и как устный порядок, о котором единодушно свидетельствуют ветераны ведомства с обеих сторон — и те, кто его защищал как гарантию от произвола, и те, кто ненавидел как слепоту. Положение о КГБ, утверждённое в январе 1959 года, закрепило подчинение Комитета ЦК партии в общем виде; детали составляли предмет закрытых инструкций. Что порядок действовал, доказывается не текстом, а его результатами, и главный из них будет разобран в четырнадцатой главе: в 1987–1990 годах ведомство, располагавшее лучшей в стране картиной происходящего с государственной собственностью, не могло возбудить ни одного дела в отношении тех, кто ею распоряжался.

Вот в чём асимметрия. Законность восстанавливалась вниз — для населения. Вверх, для слоя, восстанавливалась не законность, а иммунитет. Представьте следователя, который, чтобы начать проверку по секретарю обкома, обязан прийти в этот самый обком и попросить разрешения. Формально порядок выглядел как защита кадров от ведомственного произвола — и в момент введения, после того, что органы делали с кадрами в 1937 году, вероятно, ею и был. Фактически он означал, что человек, попавший в реестр, изымался из общего правового поля. Его судили свои по своему усмотрению — или не судили вовсе.

Признак, который в главе о Грамоте 1785 года я назвала решающим для сословия — собственный суд, — сложился в советской конструкции за полтора года, без единого закона, в форме порядка согласования.

Что снимали вторым

Вторым перестал действовать независимый информационный канал, и здесь дата стоит раньше пятого марта.

Поскрёбышев был отстранён от Особого сектора самим Сталиным в конце 1952 года — по одной версии, в связи с обвинением в утрате документов, по другой, в рамках более широкой перетряски окружения. Особый сектор пережил его на несколько месяцев: после реорганизации 1953 года он был преобразован в Общий отдел ЦК — техническую канцелярию, обрабатывавшую бумаги в общем порядке, без права прямого доклада и без собственной сети. Двадцать два года один человек на одном участке — этим и объясняется, почему после его ухода канал не восстановился: он не был институтом, он был функцией конкретного лица.

С 1953 года верхняя инстанция знала о положении на местах то, что ей сообщали местные руководители, и то, что докладывал КГБ, — а КГБ по номенклатуре докладывать не мог. Канал, не проходящий через тех, о ком он составлен, исчез. Слой стал единственным источником сведений о себе самом.

Что снимали третьим

Третьей перестала применяться крайняя мера — и снова не по решению, а по факту.

Последние применения к работникам органов — декабрь 1953-го, июль и декабрь 1954-го. К работникам партийного и государственного аппарата после 1953 года крайняя мера не применялась ни разу; ни один секретарь обкома, ни один министр, ни один член ЦК не был осуждён к смерти за все оставшиеся тридцать восемь лет советской власти. Не потому, что был издан акт об их неприкосновенности, — а потому, что порядок санкции, о котором сказано выше, делал уголовное преследование члена слоя решением самого слоя, а слой таких решений в отношении себя не принимал.

Как выглядела асимметрия ответственности после того, как она установилась, показывает один случай, и он не из истории верхушки. Первого–второго июня 1962 года в Новочеркасске рабочие электровозостроительного завода вышли на улицы после повышения цен на мясо и масло, совпавшего со снижением расценок; второго июня по толпе у здания горкома был открыт огонь; по официальным данным, убито двадцать четыре человека, ранено около девяноста. В августе семеро участников были расстреляны по приговору Верховного суда РСФСР, свыше ста получили сроки от десяти до пятнадцати лет. В городе в те дни находились члены Президиума ЦК Микоян, Козлов, Кириленко, Полянский, Шелепин. Первый секретарь Ростовского обкома Александр Басов, к которому рабочие пришли первого июня и который не нашёл, что им сказать, в том же году был переведён послом в Республику Куба — почётный пост, с которого он позже перешёл послом в Чили и Румынию. Ни один руководитель — областной, союзный, военный — не понёс за Новочеркасск никакой ответственности; сведения о событиях были засекречены до 1990 года.

Мера ответственности вниз — расстрел за участие в беспорядках. Мера ответственности вверх — посольство. Это не оценка, а описание двух решений, принятых одной инстанцией за одно лето по одному событию.

Как проигравшие стали переживать поражение, показал июнь 1957 года, и об этом отдельная глава. Здесь важна дата: с 1954 года высшая мера ответственности для управляющего слоя перестала существовать, и произошло это на три года раньше, чем слой убедился в этом на собственном опыте.

Что не сняли

Из пяти механизмов два дожили до конца пятидесятых. Это ротация и реестр, и с ними произошли разные вещи.

Ротацию сняли позже всех, и сняли открыто — единственный случай, когда ограничитель был отменён записанным решением, — потому что она единственная была к тому времени записана: в Устав 1961 года, откуда её вычеркнул XXIII съезд в 1966-м. Это тема одиннадцатой главы.

С реестром произошло самое интересное во всей истории. Его не сняли и не уничтожили. Его переприсвоили.

Отдел ЦК, ведавший партийными органами, продолжал вести учётные карточки; порядок утверждения назначений через перечни номер один и номер два продолжал действовать; ни одна должность не замещалась мимо него. Механизм остался в целости. Изменился его знак.

До 1953 года реестр определял, кого верхняя инстанция может назначить, — и верхняя инстанция назначала, снимала, перемещала, руководствуясь тем, что ей давали канал, компромат и собственная оценка. После 1953 года реестр определял, кого слой согласен принять. Утверждение кандидата в отделе ЦК стало не проверкой, а согласованием: кандидата выдвигал обком, отдел его «рассматривал», Секретариат утверждал. Верхней инстанции, способной отвергнуть согласованное, не было — потому что верхняя инстанция теперь и состояла из тех, кто согласовывал.

Механизм, прежде удерживавший слой в служилом состоянии, стал механизмом, которым слой воспроизводит сам себя. Тот же учёт, те же карточки, та же процедура — обратный знак.

Реформа и капитуляция

Всё, что произошло в 1953–1955 годах, было названо восстановлением законности и коллективного руководства, и в определённом смысле было им. Стоит поэтому назвать точно, чем это не было.

Это не было заменой одного контроля другим. Реформа — когда персональный контроль заменяется процедурным: срок полномочий, выборность, независимый суд, публичный аудит, что угодно, срабатывающее без чьей-то воли наверху. В 1953–1957 годах на место внешнего контроля над управляющим слоем не пришло ничего. Не пришёл правовой контроль — порядок санкции исключил слой из-под него. Не пришёл выборный — выборы в советской конструкции состав слоя не определяли. Не пришёл судебный, ревизионный, парламентский. Пять механизмов были сняты, и на их месте образовалась пустота, которую слой заполнил собой.

В этом вся разница между реформой и капитуляцией. Реформа меняет ограничитель. Капитуляция снимает его. То, что капитуляция была объявлена реформой и воспринята как освобождение — в том числе искренне, в том числе людьми, для которых прекращение террора было личным спасением, — не меняет устройства результата.

Что осталось

К концу 1957 года — после июньского и октябрьского пленумов, о которых впереди, — конструкция контроля над управляющим слоем выглядела так.

Реестр — в руках слоя. Канал — не существует. Компромат — уничтожен или лежит без права активации. Крайняя мера — не применяется. Ротация — пока применяется, но уже как воля первого секретаря, а не как правило, и потому обречена. Органы — инструмент под санкцией. Армия — отодвинута. Законность — восстановлена вниз, иммунитет — установлен вверх.

Из четырёх свойств служилого состояния — право производно от обязанности, обязанность обеспечена извне, вход определяется результатом, контроль не принадлежит контролируемым — четвёртое перестало действовать полностью, второе и третье — в существенной части. Первое держалось ещё некоторое время на памяти о том, как было раньше.

Дворянству для превращения слоя в сословие понадобилось от Манифеста до Грамоты двадцать три года и два законодательных акта. Номенклатуре — четыре года и ни одного.

И оставалось решить вопрос, без ответа на который всякая новая конструкция неустойчива: что делать с прошлым. Слой, освободившийся от контроля, должен был объяснить — себе и стране, — почему контроль был снят. Способ, которым это было сделано, определил не только оценку прошлого. Он определил, кто в новой конструкции отвечает за что.