Глава 10. Право судить прошлое как право снять ответственность с себя

Четвёртого ноября 1955 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление номер 1871 «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Документ известен как начало конца сталинской архитектуры: он положил конец башням, колоннадам и лепнине и открыл дорогу типовому индустриальному домостроению. Менее известен пункт, ради которого его стоит здесь вспоминать: постановление лишало ранее присуждённых Сталинских премий авторов уже построенных зданий — в том числе архитекторов гостиницы «Ленинградская» Леонида Полякова и Александра Борецкого, — за «излишества», допущенные в проектах, которые государство само утвердило, само оплатило и само наградило.

Государство отменило собственное решение задним числом, по причине смены курса, в отношении людей, исполнивших то, что от них требовалось.

До закрытого доклада на XX съезде оставалось три месяца и двадцать один день. Ревизия прошлого началась не в идеологии, а в материи — в камне, — и началась с процедуры, которая через несколько месяцев будет применена к самому основанию режима: то, что было признано правильным вчера, объявляется неправильным сегодня, ответственность за это возлагается на тех, кто исполнял, а инстанция, принявшая вчерашнее решение, выступает судьёй.

Эта глава о том, как слой, снявший с себя внешний контроль, объяснил стране, почему контроль был снят, — и почему само объяснение стало последним и самым прочным механизмом его самозащиты.

Формула, применимая к каждому

Начну с двух людей одного призыва, потому что на них видно то, что в масштабе съезда разглядеть труднее.

Георгий Мартиросов и Иван Матевосов в военные годы стояли во главе внутренних дел Армянской ССР — один как нарком, другой как его предшественник и сослуживец; оба получили генеральские звания одним постановлением Совнаркома в июле 1945 года, соседними строками одного списка. Оба прошли довоенную службу в органах, включая 1937–1938 годы. Обоих коснулась селекция 1954–1955 годов.

Матевосов был уволен с формулировкой «за нарушение социалистической законности» в мае 1954 года и в октябре того же года постановлением Совета Министров лишён генеральского звания. Мартиросов в мае 1954-го был переведён начальником управления КГБ по Архангельской области — с должности республиканского министра, входившей в номенклатуру ЦК, на должность заведомо ниже; в мае 1955 года исключён из партии Комитетом партийного контроля с той же формулировкой и через десять дней уволен. Ни ареста, ни следствия, ни суда не последовало; звание за ним осталось; он прожил в Архангельске ещё двадцать два года и умер в 1977 году заместителем директора института леса.

Что здесь нужно увидеть.

Одна формулировка, один призыв, один год — и два разных исхода. К одному применили процедуру лишения звания, к другому — нет. Если бы обвинение измеряло вину, различие исходов требовало бы различия в деяниях. Но деяния не устанавливались: уголовного дела не было ни у того, ни у другого. Различие исходов определялось на уровне выбора — кого из двоих выбрать для какой процедуры.

Формула «нарушение социалистической законности в 1937–1938 годах» была универсальной. Через массовые операции тех лет прошёл почти весь оперативный состав, служивший тогда; ею можно было ударить по любому ветерану. Универсальное обвинение не измеряет вину — оно её распределяет. Аппарат, располагавший формулой, применимой к каждому, получал право решать, к кому применить, и это право было гораздо ценнее любого конкретного дела: дело можно оспорить, выбор — нет.

Оговорка, которую нужно сделать сразу и которая не отменяет сказанного: люди, служившие в органах в 1937–1938 годах, участвовали в массовых операциях, и их персональная ответственность за конкретные действия — вопрос не риторический. Что именно делал каждый из них, устанавливается по делам, а не по формуле. Формула же для установления не предназначалась. Она предназначалась для селекции слоя, и в качестве инструмента селекции была применена к восемнадцати тысячам человек.

Дата имеет значение. Дело Мартиросова — май 1955 года, за девять месяцев до съезда. Закрытый доклад ложился на уже расчищенную почву: разворот против основания режима был бы рискован при наличии в органах автономного слоя, сохраняющего верность прежней рамке. К началу 1956 года такого слоя не осталось.

Что было сказано и что не было

Двадцать пятого февраля 1956 года на закрытом заседании XX съезда Хрущёв прочитал доклад «О культе личности и его последствиях». Тридцатого июня того же года постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий» дало докладу нормативную форму.

Основой доклада была записка комиссии Поспелова, образованной Президиумом ЦК тридцать первого декабря 1955 года и представившей результаты девятого февраля 1956-го. Комиссия работала по материалам МВД и КГБ и дала цифры, которые с тех пор не оспариваются по порядку величины: за 1935–1940 годы по обвинению в антисоветской деятельности арестовано один миллион девятьсот двадцать тысяч человек, расстреляно шестьсот восемьдесят восемь тысяч. Записка устанавливала, что массовые операции 1937–1938 годов проводились по решениям Политбюро и приказам НКВД, что лимиты на аресты и расстрелы утверждались по регионам, что показания получались пытками, санкционированными шифротелеграммой ЦК от десятого января 1939 года. Всё это — факты, и их установление было заслугой комиссии.

Я не буду пересказывать содержание доклада — оно известно. Меня интересует его устройство, потому что устройство доклада определило устройство ответственности в новой конструкции.

Доклад возлагал ответственность за репрессии на двух субъектов: на одного человека и на органы. Первый был мёртв. Вторые к моменту доклада были обезглавлены, понижены и прочищены — Меркулов, Кобулов, Абакумов расстреляны, Серов заканчивал селекцию. Из двух назначенных виновников один не мог возразить по причине смерти, другой — по причине разгрома.

Кто в докладе не был назван, известно не хуже. Президиум ЦК, утвердивший доклад, состоял из людей, которые в 1937–1938 годах входили в Политбюро или руководили крупнейшими партийными организациями: Молотов, Каганович, Ворошилов, Микоян визировали расстрельные списки, представлявшиеся на утверждение Политбюро, — списки эти опубликованы, подписи на них подлинные; Хрущёв как первый секретарь Московского обкома и затем ЦК Украины запрашивал и получал лимиты по приказу номер 00447 и просил об их увеличении; Маленков возглавлял отдел ЦК, через который проходили кадровые решения тех лет. Всё это было известно участникам заседания, и именно поэтому доклад был закрытым, а последующие столкновения в Президиуме — июнь 1957 года — шли вокруг того, кто из присутствующих подписал больше.

Устройство доклада, следовательно, таково: инстанция, участвовавшая в решениях, объявляет себя судьёй этих решений и назначает виновными тех, кто не может ответить. Это та же процедура, что и в постановлении об излишествах, только объект другой: не архитекторы, а страна.

Почему это не только о морали

Здесь легко свернуть в моральное осуждение, и я этого не сделаю, потому что моральная сторона очевидна, а институциональная — нет. Институциональная состоит в следующем.

До 1953 года контроль над управляющим слоем — реестр, канал, компромат, ротация, крайняя мера — был инструментом верхней инстанции. Этот же контроль, тот же аппарат и те же методы применялись к населению, и применялись как террор. Различить одно от другого можно: контроль над слоем и террор против населения — разные функции, хотя и исполнялись одним ведомством. Но различение требует признать, что контроль над слоем был функцией, — то есть что слой нуждался в контроле.

Доклад этого различения не сделал. Он объявил всё, что делалось против кого бы то ни было, «нарушением законности», порождённым личными качествами одного человека и произволом одного ведомства. Тем самым контроль над слоем был отождествлён с террором против населения и осуждён вместе с ним. Снятие пяти механизмов, разобранное в предыдущей главе, получило название: восстановление ленинских норм. Отсутствие внешней проверки слоя стало не пробелом, а достижением.

Вот почему я называю ревизию прошлого последним механизмом самозащиты. Снять контроль можно было тихо, по факту, без акта, — так и было сделано. Но снятое можно было восстановить: следующий первый секретарь, следующее поколение, следующий кризис. Для необратимости требовалось, чтобы само требование внешнего контроля над слоем стало политически невозможным — чтобы всякий, кто его выдвинет, оказался сторонником «возврата к 1937 году». Доклад это обеспечил. С 1956 года любая попытка поставить слой под проверку извне отвечала не на вопрос «зачем», а на вопрос «вы что, хотите как при Сталине». Этот ответ работал тридцать пять лет.

Слово «культ личности» стоит рассмотреть с этой стороны. Оно локализовало проблему в личности. Личность умерла — проблема кончилась. Институциональный вопрос — как удерживать управляющий слой в служилом состоянии, не прибегая к террору, — не был ни поставлен, ни отвергнут. Он был признан несуществующим.

Реабилитация как источник

Есть ещё одна сторона ревизии прошлого, которую нельзя обойти, потому что она касается доказательного стандарта всей этой книги.

Реабилитация 1953–1956 годов вернула свободу и доброе имя миллионам невиновных. Это было восстановлением справедливости, и никакая институциональная логика этого не отменяет. Но как источник сведений о прошлом реабилитация — документ заинтересованный, и заинтересованный в той же мере, что и обвинение, которое она отменяет.

Дела пересматривались тем же аппаратом, который их вёл; пересмотр проводился по решению той же партийной инстанции, которая санкционировала преследование; выводы пересмотра нередко служили обвинением против людей, которых новая власть устраняла — так реабилитация по «ленинградскому делу» в 1954 году легла в основу обвинения Абакумова. Это не значит, что реабилитационные заключения ложны. Это значит, что заключение 1954 года и обвинение 1949-го — документы одного класса: оба составлены заинтересованной стороной с процессуальной целью, и ни один из них не является установлением факта сам по себе. Опровержение одного не есть доказательство другого.

Симметричный скептицизм, о котором здесь речь, — не оправдание репрессий и не подозрение к реабилитированным. Это требование к историку не принимать на веру документ только потому, что он был написан позже и с более симпатичной целью. К материалу 1949 года и 1954-го, к обвинительному заключению и справке о реабилитации применяется один стандарт: что в них подтверждается независимыми источниками, а что сконструировано под задачу. Эту норму я применяю ко всему, что в этой книге сказано о 1937 годе, о 1949-м и о 1953-м.

Инструмент многоразового использования

Право судить прошлое, однажды присвоенное, не было использовано один раз. Оно стало инструментом, к которому слой возвращался всякий раз, когда ему требовалось переопределить, что допустимо в настоящем, — и каждое возвращение стоит отметить, потому что последнее из них подготовило размен.

Вторая ревизия — октябрь 1961 года, XXII съезд. Вынос тела из Мавзолея, переименование Сталинграда и десятков городов, снятие памятников, публичное — уже не закрытое — осуждение. Функция была той же, что в 1956-м, но объект сместился: на этот раз осуждались не только репрессии, но и «антипартийная группа» 1957 года, то есть проигравшие в борьбе внутри слоя. Ревизия прошлого стала способом закрепить исход текущей борьбы: те, кто проиграл в Президиуме, были приписаны к осуждённому прошлому, и их поражение получило историческое обоснование. Съезд, отменивший ротацию через пять лет, здесь ещё вводил её — и одновременно показывал, как слой оформляет собственные решения ссылкой на осуждённое прошлое.

Третья ревизия — 1987–1989 годы, и она была устроена иначе, потому что иной была задача. В апреле 1987 года в журнале «Наука и жизнь» — тираж свыше трёх миллионов — вышла статья экономиста Гавриила Попова о романе Александра Бека «Новое назначение». Статья ввела в оборот термин «административная система», вскоре превратившийся в «административно-командную»; через год он звучал из уст генерального секретаря и вошёл в партийные документы. Разбор термина принадлежит не этой книге, но одна его функция относится сюда прямо. До 1987 года советский строй описывался — и сторонниками, и противниками — как строй: онтологическая данность, которую защищают или ниспровергают. Термин Попова перевёл его в категорию системы управления — то есть чего-то, что сравнивают по эффективности, признают устаревшим и заменяют другим. Строй не реформируют; систему управления меняют. Через год Комиссия Политбюро по реабилитации под председательством Яковлева распространила пересмотр на процессы тридцатых годов, на коллективизацию, на всё, что не было затронуто в 1956-м, и ревизия дошла до основания.

Что здесь важно для механизма. Каждая из трёх ревизий проводилась слоем в интересах текущей задачи слоя: в 1956-м — снять с себя контроль, в 1961-м — закрепить исход внутренней борьбы, в 1987–1989-м — переопределить государство как заменяемую систему управления. Ни одна не была проведена внешней инстанцией. Ни в одной не ставился вопрос об ответственности тех, кто ревизию проводил. И третья, доведя приём до предела, лишила государство смысловой защиты за три года до того, как его лишили правовой: строй, признанный «системой управления», можно было демонтировать как систему управления — что и было сделано в четырнадцатой и пятнадцатой главах.

Инструмент, изобретённый в 1955 году для лишения архитекторов премий, к 1989 году применялся к стране.

Право судить

Теперь вернёмся к сравнению, которое ведётся через всю книгу, потому что здесь оно даёт результат.

В 1861 году прошлое сословия — крепостное право — судила инстанция, стоявшая над сословием. Она вынесла приговор, исполнила его законом и сама заплатила за это: Александр II был убит людьми, для которых реформа была недостаточной, а сословие ответило реваншем на исполнителях. Приговор был внешним, и потому он был приговором.

В 1956 году прошлое слоя судил сам слой. Он вынес приговор мёртвому и разгромленным, объявил себя жертвой и наследником одновременно, и ни один из выносивших приговор не понёс ни малейшей ответственности за то, в чём участвовал. Приговор был внутренним — и потому он был не приговором, а амнистией, оформленной как приговор.

Различие имеет точное институциональное выражение. Право судить прошлое — это право определять, что в прошлом было нормой, а что нарушением. Тот, кто им располагает, определяет, какие ограничители были законными, а какие произволом, и тем самым — какие ограничители допустимы в будущем. Слой, получивший это право в 1956 году, воспользовался им единственным возможным для сословия образом: он объявил произволом всё, что его ограничивало.

Остаётся год, в который слой проверил на себе, действительно ли ограничители сняты. Проверка была поставлена жёстко — семь голосов против четырёх в высшем органе, — и результат её определил, чем будет власть в этой стране на следующие тридцать пять лет: риском или средой обитания.