Шестого ноября тысяча девятьсот пятидесятого года в бывшем монастырском здании Феофании под Киевом машина Сергея Лебедева решила первую задачу.
Кембриджская EDSAC Мориса Уилкса выполнила первую программу шестого мая предыдущего года.
Разрыв — полтора года.
Советская вычислительная техника не была первой в мире. Но она родилась тогда, когда никакой готовой мировой компьютерной индустрии ещё не существовало, а архитектура электронной машины только становилась предметом инженерного выбора.
Это исходная точка сезона. Если страна вошла в новую технологию почти одновременно с лидерами, последующее отставание нельзя объяснить отсутствием собственной школы.
Феофания
МЭСМ имела около шести тысяч электронных ламп, занимала примерно шестьдесят квадратных метров, потребляла около двадцати пяти киловатт.
Память в первоначальной конфигурации вмещала тридцать одно число и шестьдесят три команды. Машина выполняла около пятидесяти операций в секунду.
По нынешней мерке это почти ничто.
По мерке пятидесятого года — действующая электронная машина с хранимой программой, построенная в стране, только что вышедшей из войны, в здании без специально созданной промышленной инфраструктуры.
Пятого января пятьдесят первого комиссия зафиксировала окончание разработки, изготовления и наладки макета.
Первого июля правительство потребовало довести машину до эксплуатации в четвёртом квартале.
К осени на ней решали системы уравнений с сотнями неизвестных. Двадцать пятого декабря МЭСМ приняли в эксплуатацию.
Здесь кончился макет и начался инструмент.
В следующем году на машине считали задачи Якова Зельдовича, Мстислава Келдыша, Алексея Ляпунова, Александра Дородницына, Георгия Савина и Бориса Гнеденко.
МЭСМ вошла в контур, где цена вычисления измерялась не удобством пользователя, а сроками атомных, ракетных, энергетических и оборонных работ.
Положение в строю
Сделать из МЭСМ «первый компьютер мира» было бы ложью.
Manchester Baby выполнила программу летом сорок восьмого, EDSAC — весной следующего года. В Соединённых Штатах создавались EDVAC, SEAC и Whirlwind.
Но и обратная картина — будто СССР через много лет повторил готовое западное изделие — не выдерживает хронологии.
Когда заработала МЭСМ, мировая история машин с хранимой программой насчитывала несколько лет. На континенте Европы это была первая действующая электронная машина такого класса.
Стандартной отрасли, у которой можно было купить завершённое решение, тогда не существовало нигде.
Лебедев не работал в информационном вакууме. Зарубежные публикации попадали в советскую научную среду, устройство западных машин обсуждалось, были и закрытые каналы получения сведений.
Полная изоляция — такая же легенда, как мировой приоритет.
Существенно другое. Зная о чужих работах, советская школа создала собственную архитектуру, собственные схемы и работающую машину. Она не собирала привезённый комплект.
Не один Лебедев
Советская вычислительная техника родилась не из одного кабинета и не зависела от одного удачного назначения.
В Москве Исаак Брук и Башир Рамеев ещё в сорок восьмом представили проект цифровой машины. Группа Брука и Николая Матюхина создала М-один. Юрий Базилевский и Рамеев разрабатывали «Стрелу».
В Киеве рядом с Лебедевым работали Лев Дашевский и Екатерина Шкабара. К БЭСМ пришли Всеволод Бурцев, Владимир Мельников, Пётр Головистиков и Константин Неслуховский.
Параллельные коллективы означают больше, чем несколько названий машин.
У государства возникла среда, в которой проекты можно было сравнивать, кадры переходили к следующей задаче, а неудача одного решения не прекращала направление целиком.
И конкуренция была не декоративной.
Двадцать первого апреля пятьдесят первого года комиссия под председательством Келдыша рассматривала одновременно эскизные проекты БЭСМ и «Стрелы».
МЭСМ ещё доводили до штатной эксплуатации, а следующая большая машина Лебедева уже существовала на бумаге.
Первая ступень не успела стать памятником. Её немедленно использовали как основание для второй.
БЭСМ до приёмки
Летом пятьдесят второго изготовление БЭСМ в основном завершили. Осенью машина заработала, в апреле следующего года государственная комиссия приняла её в эксплуатацию.
Это была уже другая величина: тридцатидевятиразрядная арифметика с плавающей запятой, внешняя память на магнитных барабанах и лентах, проектное быстродействие в тысячи операций в секунду.
Здесь же возник первый внутренний предел.
Для быстрой памяти требовались электронно-лучевые трубки — потенциалоскопы. Приоритет их поставки получила серийная «Стрела».
БЭСМ пришлось несколько лет эксплуатировать с ртутной памятью, ограничивавшей скорость примерно тысячей операций в секунду.
Препятствием был не КОКОМ и не отсутствие идеи.
Две собственные советские линии делили дефицитный компонент и серийный приоритет. «Стрела» пошла в серию, первая БЭСМ осталась единичной.
После установки более быстрой памяти БЭСМ вышла примерно на восемь тысяч операций в секунду и в середине пятидесятых оказалась среди сильнейших европейских машин.
Самой быстрой машиной мира она не была: у Соединённых Штатов уже имелись IBM 701 и другие мощные системы. Но разрыв измерялся не технологическими поколениями.
Три года
От первого запуска МЭСМ до государственной приёмки БЭСМ прошло меньше трёх лет.
За это время линия поднялась от пятидесяти операций в секунду и памяти на десятки слов до большой машины с плавающей запятой, магнитными накопителями и производительностью в тысячи операций.
Одновременно работали М-один и «Стрела», формировались конструкторские школы, готовились следующие поколения.
Так выглядит не случайное изобретение и не лабораторный подвиг без продолжения.
Так выглядит начавшаяся технологическая система: исследование, конструирование, государственная приёмка, применение на задачах высшего приоритета, переход кадров к следующей машине.
Государственный спрос был решающим.
Атомный проект, ракетная техника, противовоздушная оборона, энергетика и механика не могли ждать, пока вычислительная техника станет бытовым рынком. Каждое ускорение расчёта сокращало срок большого проекта.
Новая техника сразу вошла в самый ответственный контур государства.
Четыре признака
Технологический суверенитет — не обязательное мировое первенство во всём.
Он начинается там, где страна сама понимает архитектуру изделия, сама готовит кадры, сама определяет следующее поколение и способна продолжить линию без разрешения внешнего владельца стандарта.
К середине пятидесятых у СССР были все четыре признака. Собственные архитектуры. Несколько школ.
Государственный заказ. Переход от экспериментальной машины к следующим моделям без многолетней паузы.
Дальше советская вычислительная техника создаст БЭСМ-шесть, М-10 Карцева, машины для противоракетной обороны, «Эльбрусы» и целый ряд специальных систем.
Исходная способность не исчезнет одним днём и не будет уничтожена полностью.
Изменится другое: место собственных архитектур в массовой общехозяйственной линии и орган, отвечающий не за отдельную машину, а за двадцатилетнюю траекторию всей отрасли.
Шесть тысяч ламп
В Феофании стояли шесть тысяч ламп и машина на пятьдесят операций в секунду. Через несколько лет БЭСМ считала тысячами.
Между ними лежала не покупка готовой платформы, а собственная школа и государство, умевшее превратить первый образец в следующую задачу.
Поэтому сезон начинается не с истории поражения. Он начинается с доказательства возможностей.
СССР не опоздал к началу вычислительной эпохи. Не был обречён копировать. Не испытывал недостатка в людях, способных проектировать машины мирового уровня.
Машины были построены.
Лебедев в пятьдесят первом уже чертил следующую машину, пока государство принимало предыдущую. Через восемнадцать лет очередную массовую архитектуру стране будет подсказывать чужая фирма.
В какой момент государство, сохранив сильных конструкторов и огромный спрос, перестало считать собственную архитектуру и общую сеть одной стратегической задачей?
Первый материал сезона «Машина, которую не построили», всего 10.
В следующий раз — кибернетика: почему громкая идеологическая кампания не остановила БЭСМ и «Стрелу», что она действительно повредила и как государство исправило ошибку ещё до Двадцатого съезда.