Восемнадцатого декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года министр радиопромышленности Валерий Калмыков подвёл итог большому совещанию: переориентировать Единую систему ЭВМ на британскую ICL не будут.
Проект сохранил совместимость с архитектурой IBM System/360.
Через пять дней страны СЭВ подписали соглашение о совместной разработке и производстве Единой системы.
Эту дату часто превращают в сцену, где несколько чиновников отказались от прекрасной советской БЭСМ и приказали копировать устаревшую американскую машину.
Восемнадцатого декабря выбирали не между БЭСМ и IBM. Ориентация на IBM действовала уже два года. Альтернативой была другая западная система — ICL System 4.
Но исправление легенды не делает решение безобидным.
В конце шестидесятых государство передало внешней архитектуре право задавать стандарт массовой универсальной линии.
Оно выиграло совместимость сегодня и поставило собственную повестку завтра в зависимость от движения чужой системы.
Проблема, которую нельзя было оставить
К середине шестидесятых Советский Союз имел несколько сильных, но несовместимых семейств: БЭСМ, «Урал», «Минск», М-20, специальные машины военных и академических коллективов.
Различались системы команд, форматы данных, способы подключения периферии и программное обеспечение.
Программу, написанную для одной машины, нельзя было просто перенести на другую. Заводы выпускали несовместимые устройства, каждый коллектив создавал свою программную среду.
На раннем этапе разнообразие поддерживало конкуренцию школ. При массовой компьютеризации оно стало расходом огромного ресурса.
Стране требовалось семейство машин разной мощности с общей архитектурой, стандартной периферией и переносимыми программами.
IBM решила эту задачу в System/360. Компания вложила в семейство колоссальные средства и собрала вокруг него программный мир, который ни один советский коллектив отдельно воспроизвести не мог.
Проблема совместимости была реальной. Ошибка находилась не в постановке задачи. Она находилась в моменте и способе решения.
Решение началось в шестьдесят седьмом
В конце января шестьдесят седьмого комиссия Анатолия Дородницына поставила требование совместимости будущего ряда с IBM на уровне прикладных программ.
Тридцатого декабря постановление ЦК КПСС и Совета Министров номер тысяча сто восемьдесят — четыреста двадцать поручило Министерству радиопромышленности создать программно совместимый комплекс «Ряд».
Для программы организовали НИЦЭВТ. Генеральным конструктором стал Сергей Крутовских, его заместителем — Владимир Левин.
Постановление не требовало поставить американскую машину в советский шкаф.
Советские и восточноевропейские коллективы должны были заново проектировать процессоры, память, каналы, периферию и операционные системы на своей элементной базе.
Но главный архитектурный контракт — система команд, форматы данных и правила взаимодействия программ с машиной — всё больше связывался с IBM.
В апреле шестьдесят девятого Совет главных конструкторов закрепил в техническом задании соответствие логической структуры и системы команд ЕС ЭВМ системе IBM/360.
К июлю программа предусматривала семь моделей ЭВМ и около шестидесяти типов периферийного оборудования, распределённых между странами содружества.
К декабрьскому совещанию существовали коллективы, документация, задел ГДР и уже принятое направление.
Восемнадцатого декабря решали, стоит ли ломать начатую программу.
IBM или ICL
Михаил Сулим и Башир Рамеев предлагали перейти на британскую ICL System 4.
Аргумент был сильным: ICL обещала технический контакт, документацию, поставку машин и помощь в программном обеспечении.
У IBM лицензионного соглашения не было. Документация поступала неполно и обходными путями, прямого сопровождения не существовало.
Освоение операционной системы оценивали в тысячи человеко-лет.
Дородницын предупреждал, что программная совместимость с IBM представлена как слишком лёгкая задача. Без контакта с фирмой потребуются годы, а результат останется неопределённым.
Сергей Лебедев ставил другую границу. Для малых и средних машин совместимый ряд мог быть оправдан. Но высокопроизводительные ЭВМ требуют собственной архитектуры, соответствующей их задаче.
Подчинять суперкомпьютеры стандарту массового семейства он считал ошибкой.
Мстислав Келдыш точнее других сформулировал стратегическую цену: лучше купить лицензию и делать свои машины, чем постоянно повторять сделанное другими. Но переход на ICL он не поддержал.
Сторонники IBM отвечали уже созданным заделом. НИЦЭВТ имел значительную часть документации, ГДР далеко продвинулась в своей совместимой машине.
Переориентация означала потерять работу нескольких стран и задержать программу на полтора-два года.
Единства среди союзников не было. ГДР твёрдо держалась IBM/360; Польша и Чехословакия предлагали более новую ICL System 4, оговорки высказывали Болгария и Венгрия.
Спор шёл не между «советскими оригиналами» и согласованной волей всего СЭВ. Несколько стран пытались избежать привязки к IBM или хотя бы получить официальный доступ к прототипу.
Калмыков решил не менять курс. С точки зрения срока и уже вложенного ресурса это было рационально.
Что страна получила
Единая система не была фикцией и не свелась к неудачной имитации.
Она дала общую архитектуру машин разной мощности, совместимые интерфейсы и периферию, переносимость программ, единые требования и промышленную кооперацию стран СЭВ.
Пользователь получал не единичную ЭВМ, а семейство.
В семидесятом испытывались первые устройства, в следующем году вышла первая советская ЕС-1020. К семьдесят третьему система работала как ряд машин и периферии.
Только по документации минского НИИЭВМ позднее изготовили более девяти тысяч машин Единой системы.
Кадры, пришедшие из собственных линий, не исчезли. Они решали сложную инженерную задачу на советской и восточноевропейской элементной базе, создавали операционные системы, каналы и оригинальные узлы.
Отрицать практический результат ЕС ЭВМ так же неверно, как отрицать цену выбранного стандарта.
Что было отдано
Архитектура — не внешний вид машины.
Она определяет, какие команды выполняет процессор, как представлены данные, как устроена программная среда и в каком направлении развивается совместимость следующего поколения.
Приняв System/360 как точку отсчёта массовой линии, СССР получил доступ к уже существующей логике программ. Но дальнейшая эволюция IBM стала внешним календарём.
Пока первая очередь ЕС осваивала System/360, американская компания переходила к System/370.
Следующая советская очередь уже ориентировалась на новое поколение.
Собственные инженеры снова выполняли огромную работу, но вопрос, с чем именно должна быть совместима их следующая машина, решался движением чужой фирмы.
Это и есть потеря повестки.
Не прекращение конструирования. Не физическое копирование каждого блока. Не исчезновение специалистов.
Страна перестала сама задавать последовательность массовых архитектурных переходов. Ей приходилось догонять движущуюся цель, к которой она не имела лицензионного доступа.
Свои линии остались
БЭСМ-шесть не закрыли. Её выпускали до восемьдесят седьмого года; изготовили триста пятьдесят пять машин.
Продолжались работы Михаила Карцева, развивались специальные комплексы, позднее появились оригинальные «Эльбрусы».
Фраза «решением о ЕС уничтожили всю советскую компьютерную школу» неверна. Школы выжили и дали выдающиеся результаты.
Но центр тяжести массовой универсальной техники — основная кооперация заводов, периферия, стандарты, программное обеспечение, обучение пользователей — перешёл к IBM-совместимой линии.
Цена видна на «Минске-32». Это была одна из самых массовых собственных советских машин: почти две тысячи девятьсот экземпляров.
Следующее поколение тех же коллективов уже создавалось внутри ЕС ЭВМ.
Люди остались. Заводы остались. Государственный ресурс остался. Изменилась архитектура, под которую они работали.
Где была настоящая альтернатива
Восемнадцатого декабря шестьдесят девятого собственной суверенной альтернативы на столе действительно не было.
ICL оставалась чужой системой, хотя сотрудничество с фирмой давало более законный и полный доступ. Переориентация могла задержать программу и не гарантировала лидерства.
Но из этого не следует, что стратегического выбора вообще не существовало.
Он находился раньше — в момент, когда государство ещё могло потребовать от собственных школ создать единое совместимое семейство и обеспечить ему программную индустрию.
К середине шестидесятых разнообразие отечественных архитектур уже стало проблемой, но отдельного долгого проекта их унификации не создали.
Когда несовместимость стала критической, готовая внешняя система выглядела единственным способом быстро сократить разрыв.
Так тактическая задержка предыдущих лет превратилась в стратегическую зависимость.
Доказать, что отечественное совместимое семейство обязательно победило бы IBM, нельзя. История не выдаёт гарантий ненаступившему варианту.
Но критерий суверенитета не в гарантированной победе. Он в способности самому выбирать следующий шаг и не ждать, какой стандарт выпустит внешний владелец.
Каждое звено было право
Калмыков не был единственным автором поворота.
Комиссия задала совместимость. ЦК и Совет Министров запустили «Ряд». Совет главных конструкторов закрепил архитектуру.
Страны СЭВ распределили модели и периферию. Министр отказался ломать созданный задел.
Каждое звено имело разумное обоснование. Именно поэтому результат важнее поиска одного виновного.
Система оптимизировала срок, совместимость и текущий дефицит программ. Но ни один орган не отвечал за другое: останется ли через двадцать лет массовая архитектурная повестка собственной.
В пятидесятом Лебедев проектировал следующую машину ещё до приёмки первой. В конце шестидесятых следующую массовую архитектуру уже подсказывала IBM.
Разница между этими двумя состояниями и есть предмет сезона.
Восемнадцатого декабря в зале сидели Келдыш, Лебедев, Дородницын, Рамеев — люди, построившие отрасль с нуля.
Никто из них не защищал плохую позицию. Как получилось, что собрание сильнейших специалистов страны выбирало только между двумя чужими архитектурами?
Шестой материал сезона «Машина, которую не построили», всего 10.
В следующий раз — Калтех и Зеленоград: как государство добывало передовое знание в самой сильной технологической среде и почему поездка советского физика в Калифорнию была не отказом от суверенитета, а инструментом его строительства.